Забвение
Шрифт:
— День еще не кончился, — откликнулась Хоуп, глядя на часы. — Поэтому лучше устроить ленч, пока не поздно. — На самом деле ей хотелось еще раз проведать Клейтона, не привлекая к себе лишнего внимания. Хотя она и так отлучалась почти каждый час. — Я… вернусь через несколько минут.
— Вы будете есть не в своем кабинете? — удивленно спросила Келли и бросила на нее странный взгляд.
Осуждать ее не приходилось, поскольку все знали, что Хоуп работает без перерывов. То, что она собиралась уйти из клиники — пусть даже на собственную кухню, — было необычно.
— Мне
Если Келли и сочла это объяснение странным, то не подала виду. Но ее молчание и серьезность без слов говорили о том, что она считает Хоуп слегка тронутой. А краткие побеги начальницы куда-то и нежелание разговаривать с Трентом только утверждали ее в этом мнении.
— Вы нормально себя чувствуете? — профессиональным тоном спросила Келли, метнув быстрый взгляд на живот Хоуп.
Хоуп вспыхнула. Сегодня ее спрашивали об этом все кому не лень. Каждый пациент гадал, беременна она или нет. Множество любопытных взглядов устремлялось на ее живот, но она опасалась говорить об этом, боясь подлить масла в огонь. С надеждой на то, что Тренту не поверили, пришлось расстаться. Поверили-таки. Впрочем, пусть думают, что хотят, лишь бы не перестали обращаться за медицинской помощью.
Келли пользовалась любой возможностью, чтобы держаться от Хоуп подальше. А та только вздыхала, но вела себя дружелюбно и продолжала надеяться, что Келли к ней привыкнет.
— Нормально, — ответила Хоуп медсестре, проявлявшей к ней явно профессиональный интерес. Келли скептически приподняла бровь, молча изучая ее взглядом. — Да, нормально, — настойчиво повторила Хоуп, борясь с дурацким желанием прикрыть живот. Черт побери, ей ведь нечего скрывать!
— Ну и хорошо… Вот почта. — С этими словами Келли сунула Хоуп пачку конвертов, отвернулась и потянулась за сандвичем.
Хоуп вышла из комнаты, на ходу перебирая письма. При виде кучи счетов она застонала, но последний конверт заставил ее остановиться на полпути и прислониться к стене.
В ее руках дрожало письмо от компании, управлявшей отцовской земельной собственностью. Хоуп уведомляли, что она должна освободить дом к концу месяца. Отец продавал его.
Прекрасно, подумала она, беря себя в руки, и продолжила путь. Нужно найти способ купить дом.
Да уж… Учитывая, что половине ее пациентов вообще нечем платить, а другая половина не может платить вовремя. Петля начинает затягиваться.
Ей не терпелось увидеть Клейтона, однако сначала нужно было позвонить отцу. Хоуп решила воспользоваться аппаратом, стоявшим на кухне: там ее не могли подслушать. Она заговорила без вступления, хотя далеко не так решительно и уверенно, как во время беседы с больными.
— Я не беременна, — спокойно сказала Хоуп.
— Милые бранятся — только тешатся. — Он вздохнул и умолк.
— Отец! — Хоуп понадобилось время, чтобы овладеть собой. Ее душили гнев и унижение. — Мы с Трентом не любовники. Неужели это нужно объяснять?
— Ты действительно не беременна?
Надежда, слышавшаяся в его голосе, заставила Хоуп забыть гнев и бессильно опуститься в ближайшее кресло. Молли, не отходившая от хозяйки,
Радость. Гордость… Хоуп знала, что именно эти чувства переполняли отца в последние дни. Как она могла воспользоваться этим? Как можно было позволить отцу поверить, что она беременна, даже ради того, чтобы выиграть время?
— То, что ты так счастлив, только затрудняет дело, — начала она. — Я не хочу огорчать тебя. Но не могу жить так, как тебе нравится. Просто не могу. Пожалуйста, пойми: между мной и Трентом ничего нет.
— Он говорит другое.
— Он сам не знает, что говорит.
— Любовные ссоры, — сказал он, как будто не слышал слов дочери. — Можешь мне верить, Хоуп, но я знаю, что это такое. Я не так стар, чтобы забыть. Твоя мать…
— Я знаю, отец, — сказала она со вздохом и стала рассеянно поглаживать Молли, положившую тяжелую голову к ней на колени. — Жизнь у вас была бурная.
— Но мы любили друг друга. Очень любили. — В его голосе звучала печаль. — Мы были очень разные. И сходились только в одном… Ей следовало сидеть дома и растить тебя. Ни один ребенок не должен оставаться без материнского присмотра.
— Когда у меня будет ребенок, — заверила Хоуп, — я тоже буду заботиться только о нем. Так что можешь быть спокоен. Но пока для меня важнее всего дело.
— Которым, кстати, может заниматься кто-нибудь другой. Ты слишком много работаешь. Ни разу не брала отпуск, ни разу!
— В клинику ходит много народу. Отпуск взять нелегко. А главное, эта работа слишком важна для меня.
— Жизнь важнее, — серьезно ответил он. — Хоуп, пожалуйста, подумай об этом.
Думать не хотелось. Ох как не хотелось. Но внутренний голос нашептывал ей, что отец прав, хотя бы отчасти, но все-таки прав. Она никогда не жила для себя.
— Трент хочет заботиться о тебе.
— А я не хочу, чтобы обо мне заботились, — медленно сказала она, удивляясь, как такой старомодный человек сумел выжить в современном мире. — Этот твой Трент…
— Любит тебя, Хоуп. Ты доставишь мне большое удовольствие, если поразмыслишь об этом на досуге. Я не прошу ничего другого.
— Ты просишь меня бросить то, к чему я стремилась всю жизнь.
— Я прошу тебя всего лишь подумать.
— Не только. — Хоуп сняла руку с головы Молли и взяла конверт. — Ты отбираешь у меня дом. Я получила уведомление о выселении.
— Я хочу, чтобы дом использовался по назначению. Его купили, чтобы растить в нем детей.
Она негодующе фыркнула. Нет, договориться им не удастся.
— Вы с Трентом помиритесь, — сказал он. — Все это глупости. Он нужен мне, Хоуп. И ты тоже.
Она уже слышала это. Отец старел и хотел наследника.
— На дворе конец двадцатого века! А то, чего ты требуешь от меня, настоящее варварство!
Отец засмеялся, как будто дразнил ее.
Разгневанная дочь едва сдержалась, чтоб не швырнуть трубку. Перестань, сказала она себе. Не обращай внимания на этот шантаж. Если придется, махни рукой на дом и уезжай работать в другое место. В Сиэтл. В Сан-Франциско. В Портленд. Куда угодно. Не имеет значения куда.