Задание
Шрифт:
Петельников ставил себя на место Леденцова. С чего бы он начал? Не с нотаций, не с поучений, не с примеров из личной жизни, не с бесед о-выдающихся личностях… Ребятам все это обрыдло. Начинать надо…
Петельников удивился: оказывается, он не знает, как взяться за этот Шатер. Все им сейчас придуманное тихо разбивалось о какую-то подспудную преграду. Разумеется, сперва бы он… Нет, не так и никак, потому что для воспитания, а тем более для перевоспитания требуется прежде всего время — много, протяженного, спокойного. Но времени не было — начальник уголовного розыска уже справлялся о Леденцове.
Правда,
Петельников набрал номер телефона, не очень надеясь услышать высокий и чуть настырный голос. Но этот голос отозвался:
— Вас внимательно слушают!
— Мне бы гражданина Конфеткина…
— Я, товарищ капитан.
— Часы у тебя? — посуровел Петельников.
— Так точно.
— Сам отвезешь гражданке. Машину вышлю.
— Есть, товарищ капитан.
— И с понедельника на работу.
— Вадим Александрович, я только что при помощи этих часов прошел суровую проверку…
— А подумал ли, кто ты теперь для них? Грабитель, такой же, как они!
— Потом признаюсь, что была мистификация…
— А какова эта мистификация гражданке Ковалевой?
— Ради дела же.
— С понедельника на работу, — мягче повторил Петельников.
— Товарищ капитан, могу ли заниматься Шатром в свободное от работы время?
— А у тебя оно бывает?
— Выкрою.
— Кстати, до понедельника еще четыре дня…
Петельников вернулся в свой кабинет и взял термос — было десять минут первого. Игривый закон о неминуемой неприятности сработал-таки; правда, обошлось без выезда на происшествие, но настроение упало. Кофе, как ему и положено, обжигал, но из-за молока имел какой-то нежный цвет и вкуса был утомленного, утраченного и усталого. Этот безароматный кофе окончательно испортил настроение. Впрочем, испорченных настроений старший оперуполномоченный не признавал, как невыполненных заданий.
Разумеется, обидно. Уже столько сделано, человек перекрасился, внедрился… На рискованный эксперимент с часами пошел… И бросить начатую работу?
Петельников медленно допивал кофе — один литр — и думал, чем бы помочь лейтенанту…
11
С утра Леденцов сел читать педагогические сочинения, изредка прерываясь, чтобы повыжимать гантели да заглянуть в холодильник. Но к середине дня его рьяность убавилась. Чтобы все прочесть и разобраться, не хватит ни четырех дней, ни четырех месяцев, а может быть, не хватит и четырех лет. Писалось в этих книгах широко и глубоко, с изложением педагогических взглядов и воспитательных систем. Были и примеры очень поучительные, но не шедшие Леденцову, потому что он нуждался в особой педагогике — в криминальной, что ли. Близок был Макаренко, но его пацаньё двадцатых годов теперь казалось забавным. Одна Ирка-губа взяла бы под каблук всю макаренковскую колонию. Мир усложнился: приборы, машины, производство, человеческие отношения… И подростки.
Выход был один: разобраться самому. С помощью капитана Петельникова.
Одна уже была, пришедшая еще в Шатре…
Ирка и Бледный, Грэг и Шиндорга. Испорченные, жестокие и плохие ребята. Но эти плохие живут среди хороших. В своей же квартире, в доме, в микрорайоне, в городе полно толковых, разных и добрых людей. Почему же плохие подростки не к ним тянутся, а идут к таким же, к плохим? В конце концов, по законам физики одинаковые заряды отталкиваются. Или у людей иначе — им с себе подобными легче?
Леденцов отбросил с глаза рыжий вихор и записал коротко: «Плохие люди редки, хорошие — на каждом шагу. Почему же плохих подростков не притягивает другой для них мир — мир хороших людей?»
Пора было собираться в Шатер — за мыслями для нового блокнота.
Леденцов принял сегодня уже второй, слоеный душ, чередуя почти кипяток с ледяной водой, чем не только закалял тело, но и смывал с волос последние молекулы желтизны; еще раз побрился электрической бритвой, доведя щеки до красноватого блеска, и основательно поел, как это всегда делал перед операцией. Оделся просто: майка, легкая куртка, джинсы и кроссовки. И по привычке, благо время теперь было, пошел пешком…
Леденцов глянул на Шатер. Ему показалось, что там стоит тяжелый дух и осеннему воздуху никак не просочиться под листву. Он вошел.
Посередине, будто вкопали свежеошкуренную жердь, высился длинный юноша в очках, в белой рубашке и в светлых брюках. Перед ним, кулакасто подбоченившись, стояла Ирка-губа. Остальные ребята сидели на лавке, наслаждаясь редкой потехой. Лишь Бледный переминался у входа, чтобы парень-жердь не сбежал.
— Уже вторая серия? — весело спросил Леденцов, стремясь хотя бы голосом смягчить тяжесть вечного тут полумрака.
— Отличника выловили, — буркнул Шиндорга.
— Вместе с Иркой учился, — добавил Грэг.
— Пусть она с ним поиграет, — ласково улыбнулся Бледный.
— Ну? — хрипло спросила Ирка у отличника. — Помнишь, как обозвал меня в своем докладе? Негативным элементом. Танцевать со мной не захотел, грязнуля я — помнишь? Якобы спекулирую джинсами — помнишь? А какой у меня интеллект, а? Ниже табуретки, да? Лихорадка очкастая!
Ирка сильно и наотмашь ударила его по скуле. Парень качнулся, ухватил взлетевшие на лоб очки, но промолчал.
— Пусть откупится, — осенило Шиндоргу, придумавшего более рациональное использование пленника. — Пусть сбегает в магазин за дозой.
— И домой за копченой колбаской, — поддержал Грэг.
— Что доза, — усмехнулся Бледный. — Я видел у него классный магнитофон. Приволокет — будет жить.
— С записями импортяги, — дополнил Грэг.
— Слыхал, рудимент? — повысил голос Шиндорга. — А то будем твою фотку расписывать ежедневно.
— Нет, — вдруг не согласилась Ирка.
— Верно. — Бледный вроде бы поймал ее мысль на лету. — Пусть и маг с записями волочет, и колбаску прихватит, и за дозой сбегает. И мы закрутим клевый расслабон!