Заговор Ван Гога
Шрифт:
– Турн сказал, что это совершенно определенно не копия.
– Он также говорил, что это вовсе не картина Минского.
– Турн – эксперт.
– Да, но ты обратил внимание на реакцию Минского? – спросила она. – Он как будто привидение увидел.
Хенсон вытянул ноги вперед и с любопытством посмотрел в окно, желая знать, почему самолет до сих пор не движется. Снаружи ничего особенного не видно, кроме бетона и одинокого багажного автопоезда.
– Поставь себя на его место. Когда-то Яков Минский был молод. А потом,
– За себя говори.
– Вместе с молодостью он лишился и всего своего мира. Потерял мать, отца, братьев и сестер. Всех тех, с кем он рос, спорил, вместе проводил каникулы… По ним прошлась косилка, их тела превратились в пепел. Как сильно стала бы ты страдать, плакать и умолять, чтобы этот мир вновь вернулся к тебе? Человек, потерявший самое дорогое…
Тут Хенсон запнулся, словно что-то перебило его мысли.
– Ты хочешь сказать, что главное для него – это доказать принадлежность картины именно его семье?
Хенсон оторвался от воспоминаний:
– Я хочу сказать, что он верит в свои права, как ребенок верит в Санта-Клауса. В рождественскую ночь дети могут его слышать и видеть. Да, Минский увидел привидение.
Эсфирь на минуту задумалась.
– А знаешь, мне он понравился. И я не думаю, чтобы он выжил из ума.
– О нет, «выжил из ума» здесь не подходит. – Мартин склонил голову набок. – Я тебе скажу, что мне кажется. Думаю, его не волнует, достанется ли картина ему лично.
– Пожалуй. Деньги для него ничего не значат.
– Именно. Ему просто захотелось еще раз ее увидеть. А потом, если бы он прилетел в Амстердам и завяз там в судебных интригах, то не исключено, что он просто бы не дожил до следующей встречи с картиной.
Эсфирь некоторое время молча изучала лицо Хенсона.
– Что? – нахмурился он.
– Ты… – Она замолчала, подыскивая слова. – Ты, я бы сказала, довольно тонко чувствуешь чужие настроения. Редкий талант для шпиона из Канзаса.
Хенсон вскинул голову, отвлекшись на стюардессу, которая предлагала всем шампанское. Они решили взять себе по бокалу.
– Знаешь, Мартин, человек более циничный мог бы заявить, что Минский, дескать, охотится за деньгами.
– А кто его знает, может, и так, – беспечно ответил он, отпил глоток, скорчил гримасу и отставил бокал. – По-моему, я все-таки апельсиновый сок заказывал… Слушай, я просто мечтаю о том дне, когда люди наконец станут исполнять мои невинные просьбы. Хотя бы через раз.
– Живи и пой, – поделилась советом Эсфирь. – А кстати, что это за доктор Альман из университета? Каким боком он связан с Минским?
Хенсон потряс головой.
– Жолие мне сказал, что этот тип преподает историю искусства. Может, они с Минским собутыльники. Он, вообще-то, никакой не эксперт по Ван Гогу, да и никогда не претендовал на это. Думаю, Минский просто хотел заручиться поддержкой хоть какого-то
Эсфирь рассеянно побарабанила пальцами по подлокотнику и глубоко вздохнула.
– Слушай, мне все-таки еще раз хочется расставить все точки. Если я и согласилась лететь, это вовсе не значит, что я готова записаться в твою группу.
– А я все равно признателен хотя бы за такую поддержку.
Девушка улыбнулась.
– Я только не понимаю, зачем нужна эта поддержка. Вы, мистер Бойскаут, вполне способны постоять за себя. Жизнь мне спасли в гостинице.
– А вы, сударыня, спасли меня из горящего здания, умудрившись выбить окно. Мы, стало быть, квиты… – Хенсон приветственно поднял свой бокал. – Ну да ладно. Скажи-ка мне еще раз, почему ты летишь в Амстердам с мужчиной, которого едва знаешь.
– Мне надо выяснить насчет отца.
– Могу ли я озвучить несколько иную гипотезу?
– О, какая элегантность! – тихо сказала она. – Что ж, фантазируй…
– Мне кажется, ты во многом похожа на меня.
Эсфирь закатила глаза.
– Какая чушь!
– Нет, я серьезно. Ты права. Я действительно был бойскаутом. Даже получил звание «орла». Высшая ступень, между прочим. Вот. А конец войны во Вьетнаме я встретил в береговом дозоре возле Сайгона. Потом работал полицейским в захолустье, а когда окончил академию, то перешел в Казначейство. Ловил контрабандистов. Показал кое-какие результаты. Особенно в последней операции с доколумбийским искусством. И теперь мне поручили новое дело, как ты знаешь.
– Ты был во Вьетнаме? Ты что-то слишком молодо выглядишь.
– Так ведь под самый конец. Мальчишкой еще. Иногда, впрочем, я сам себе кажусь стариком… Пройдет сколько-то там лет, и мне стукнет полтинник.
– Ого! Но ты так и не сказал, что между нами общего.
– Эсфирь, учись читать между строчками. – Он наклонился поближе и перешел на шепот. У девушки защекотало в ухе. – Ты записалась в «Мосад». Почему?
– Ты знаешь, что я ничего не могу сказать про «Мосад». Я даже не понимаю, что это слово значит.
– Ах да! Конечно. – Хенсон улыбнулся во весь рот, потом посерьезнел. – Тогда я выдвину еще одну гипотезу. Простое объяснение. Ты хотела справедливости. Хотела бороться за правое дело.
Эсфирь помотала головой.
– Допустим на секунду, что это так. Но ведь разведка – не то место, где можно найти кристально чистую этику и мораль.
– Как ни странно, то же самое относится и к полицейской службе. Проходит какое-то время, и тебе становится все равно. Просто делаешь свою работу. Тебя уже не волнует, прав ли ты или нет. Главное – прищучить тех, в кого начальство ткнуло пальцем. Когда Селеста… моя жена… когда она умерла, я с головой кинулся в работу. Мне было наплевать, что и почему я делаю. Лишь бы делать дело. В общем, сам себя потерял на какое-то время.