Записи
Шрифт:
Одна из типичных ошибок, ведущих к осуждению, унынию, неправильным оценкам – «руссоизм» в религии, мысль, что здесь, на нашей земле, до всеобщего суда и осуждения, могут быть явления безукоризненные – в нас самих, в других людях, в человеческих отношениях.
Тогда от себя требуешь полной святости и унываешь, находя в самые святые минуты нечистоту в своем сердце, тщеславие, двойственность; тогда злишься, заметив в людях, которых считал безукоризненными – малодушие, лукавство, ложь; тогда отчаиваешься, видя даже в Церкви Божией расколы, ссоры, ревность, зависть – разгул человеческих страстей.
Между
Радость почитания икон в том, что Бог, «Неописанное Слово», сошло с небес, стало плотию, приняло вид человеческий и обитало среди нас «полное благодати и истины», так что мы слышали Его ушами нашими, видели своими очами, Его осязали руки наши (1 Ин. 1, 1).
Основная черта нашей религиозности – стремление к святыне в конкретном, осязаемом образе, жадность к ней; мы любим прикасаться к ней, лобызать ее, носить у себя на груди, освящать ею наши дома. Этой святыни хотели лишить нас иконоборцы, и в обретении ее была радость. Посмотрите, какой холодной и бесплотной является вера в исповеданиях, отрицающих иконы. Явно отрицая иконы, они бессознательно отрицают Воплощение. Как перерождается у них все христианство, как сама Евхаристия, сосредоточие христианской жизни, делается у них бесплотной и незначительной. Поистине если у нас Слово стало плотью, то у них Плоть стала словом – божественная Плоть, причащение Которой дает жизнь вечную (Ин. 6), обратилась у них в слова и рассуждения.
Виды христианства: 1) умственно-созерцательное, 2) волевое, действенное (Католичество), 3) умственно-этическое (Протестантство) и 4) Христианство, понятое, как великая Красота – Православие. Этому видению отдаются все силы верующего. Все остальные виды христианства подчинены этому пониманию. Мнение некоторых (старообрядцев), что православие=богослужению. Отчасти это правильно – жить максимально теургически, не выходя из храма. Но здесь и опасности – как только побледнеет этот идеал, человек остается без культуры воли, без морали, без умственной тренировки. Человеческое начало мало воспитано в православном человеке – особенно в старообрядческом его уклоне, и потому без веры он впадает в рабство миру. И все-таки – мы не идем ни на какое христианство пониженного типа – рассудочное, волевое, этическое. Нам надо воспитать нашу религиозную волю, поднять культурный и моральный уровень, стать достойными драгоценного дара, нам вверенного.
Православие для многих еще только «мировоззрение».
Все яснее становится мне, что Православие – это стихия абсолютной свободы. Боязнь уставов, правил, боязнь как-то ограничить себя, поставить слово, мысль, декорацию раньше или без факта, отвращение к пропаганде, насилию, хотя бы чисто идейному или психическому, боязнь убеждать, вера только в самую наличность религиозной жизни – все остальное придет само.
По поводу сомнений о словах Х.: «в своем общении с рабочими они (члены католических кружков молодежи) сначала не только
Отношение к иноверным.
1) Уважение к их вере.
2) Проявление интереса, расспросы, сообщение о своем.
3) Приглашение на наши церковные службы.
4) Не стесняться проявлять свою веру.
5) Молиться за них.
…Прошло несколько дней, и я едва могу вспомнить – и то не внутренне, а внешне – то необычайное ощущение, которое было у меня во время положения в гроб X.
Всегда это самый ужасный, безобразный даже момент: служащие похоронного бюро, для которых возня с умершим человеком – надоевшая обязанность службы, тащат его с постели, тело беспомощно обвисает, голова болтается, – и впихивают его в гроб. Родных в это время высылают из комнаты и хорошо делают.
Сейчас было иначе: посторонних не было никого, священник с зажженной свечой молился про себя, а близкие подняли почившую и осторожно опустили в гроб.
На несколько секунд я испытал совершенно необычайное состояние: я определенно выступил из себя и со стороны, а вместе и как участник, переживал все, как безусловно правильное, как какую-то икону, частью которой был и я. Боюсь теперь передать что-либо неверно: это было похоже на святое восприятие мира. Так дети и праведники воспринимают Церковь, – храм и службу, как что-то совершающееся одновременно в двух мирах (слова одного мальчика – «Бог как будто обнял и держит в Своих руках весь храм»).
В более слабой степени – это эстетическое восприятие мира, когда видишь его райски преображенным…
Уверенность, что совершились все пророчества, что времена исполнились и люди близки к той мировой точке, которая будет ужасной катастрофой для одних и безмерной радостью для других, – кажется, эта уверенность неизбежно появляется при всякой напряженной религиозной жизни, в виде ощущения вдруг открывшейся, завершенной бесконечности и присуща, может быть, всякому сильному чувству, будь то отчаяние, любовь, порыв веры или пророческий экстаз.
Рождение мистично – к нам приходит вестник из другого мира. Смерть близких еще сильнее будит в нас мистические чувства – уходя от нас, они из ткани нашей души протягивают за собой длинный провод, и мы уже не можем жить только этим миром – в наш теплый, уютный дом поставлен аппарат в бесконечность.
Мне всегда грустно от этого постепенного убывания духовной жизни после Пасхи. Сначала нарастание духовных сил по мере углубления в Великий пост. Все внутреннее делается много легче, чище и спокойнее на душе, больше любви, лучше молитва. Потом – всегда необыкновенные дни Страстной Седмицы, потом пасхальная радость. Не знаю как и благодарить Бога, что Он допустил меня, как священника, максимально участвовать во всем этом. Но вот наступает суббота Светлой Седмицы, закрываются врата алтаря, как будто запираются двери Небесные, и все становится труднее, душа ослабевает, малодушествует, ленится, всякое духовное усилие становится трудным.