Заря
Шрифт:
— Но свобода… — хотела было я сказать свое мнение, но мастер меня опередил:
— Та свобода, о которой ты говоришь — хуже смерти. Неужели ты хочешь превратиться в пустоту, которая даже инстинктов не имеет, не говоря уже о чувствах. Да, в таком состоянии тебе не будет больно, считай, ты будешь счастлива. Да только зачем тебе ТАКОЕ счастье?
— Незачем, — тихо ответила я. Все перевернулось с ног на голову. Свобода — обязанность. Хотя… мастер Лейрон знает больше, может он сможет разрешить мои вопросы.
— Мастер, а как вы относитесь к убийству?
— Я? — удивился наставник. Похож, он
— Правда? — не поняла я. При чем тут она?
— Правда… или истина, как тебе ближе, — сказал мастер и сел на ближайшую скамейку. Похлопал рядом с собой по сидению, молча приглашая присесть. Молча — чтобы не сбиться с мысли, — ведь у каждого человека свое мировоззрение, и следовательно свое видение той или иной ситуации. Свои правые и свои виноватые.
— Ты спрашиваешь об убийстве? — он посмотрел в мои глаза, — если имеешь в виду: могу ли я убить, то, наверное, да. Ради защиты, ради спасения — да. Убивать просто так мне не приходилось, чему я очень рад. И, очень надеюсь, не придется никогда. Думаю, что умышленно прервать жизнь я просто не смогу. Знаешь, ведь изначально у каждого человека есть планка: убийство кажется чем-то невозможным. Но она очень странная: достаточно одного единственного происшествия, чтобы её не стало. Для молодых воинов самое страшное испытание: первый раз убить самим, чтобы потом лишать жизни спокойно и равнодушно. После первой смерти убийство становится чем-то обычным и уже нет того страха, который служит границей. С другой стороны, очень часто исчезновению планки служит и убийство кого-то из ближних. От части из-за желания отомстить, от части из-за понимания, что это не вымысел и может случиться и с тобой.
— Понятно, — возможно с Натой и Заном и в самом деле когда-то что-то произошло, после чего убийство перестало быть для них чем-то невозможном. Что я знаю о Летешах? Очень мало. Отец есть, мать… а вот о матери они никогда не говорили. То есть говорили, но исключительно в прошедшем времени. Неужели её… убили?
— Как видно мои слова дали тебе ответ на твой вопрос, — мастер посмотрел в мои глаза, — я рад этому. Честно говоря, я и ожидал от тебя чего-то такого.
— Почему? — удивилась я. Что во мне необычного, чтобы ждать от меня таких вопросов?
— Ты очень похожа на Орнета. Тот тоже очень любил размышлять на разные темы, и вообще был довольно умным и рассудительным человеком. И очень принципиальным. Свою точку зрения он всегда отстаивал до конца, несмотря ни на что. И всегда считал, что истинная победа не когда враг умер, а когда он принимает твою правоту и становится твоим союзником. Лично я его очень уважаю и рад, что ты на него похожа.
— Спасибо, — ошеломленно поблагодарила его я, встала и пошла в сторону выхода из сада. Принципиальная? Я? Никогда ни думала. Мне всегда казалось, что я очень слабый человек. Не только физически, но и духовно. Слишком сильно боюсь спорить с людьми, не желая их обидеть и наживать себе врагов. Да и мастер тоже странный. Столько комплиментов одной не самой выдающейся ученице. Странно.
Он смотрел ей вслед. Необычная девушка. Слишком серьезная для своего возраста, слишком искренняя для этого мира. Таких людей обычно не замечаешь —
Натарина Летеш.
В тот момент, когда Юриль падала с крыши.
Она шла по коридору, поминутно останавливаясь, будто сомневаясь в своих действиях. На дорогу девушка вообще не глядела, явно зная путь, как свои пять пальцев. В руках у неё был странный сверток, и пара бутылок темного стекла.
Около лестницы девушка замерла надолго. Оглянулась — не подсматривает ли кто? — и глубоко вдохнув, как перед прыжком в пропасть, стала спускаться.
Вообще встретить девушку на нижнем уровне было практически невозможно. Первая причина — там находились мастерские, а тяжелым трудом женщины не увлекались, вторая — в мастерские обычно ссылали провинившихся хулиганов, от которых ученицы пытались держаться подальше. Нет, их обязательно бы защитили, да и сами озорники не были маньяками… но кто знает? А береженого и Духи берегут.
По этой же нельзя было сказать, что её смущало именно место. Скорее оно было знакомо девушке. Несколько привычных ударов ногой об окованную дверь доказали это предположение.
Открыли ей по традиции только минут через пять — работу нужно доделать хотя бы до «точки в предложении», кто бы сюда ни пришел: учитель ли, новый ли «коллега».
Из-за проходя вылезла мальчишечья физиономия, которая увидев пришедшую тут же расплылась в улыбке:
— Привет! Как у тебя дела?
— Деникирелентери! Недели не прошло! Опять доигрался? — иронично ответила девушка, расплываясь в ответной улыбке.
— Ага, — гордо кивнул парень и состроил мечтательную рожу (назвать эту шалопайскую физиономию лицом было просто невозможно), — знаешь, Нарь, за то, что ты единственная называешь меня полным именем, я готов ради тебя на что угодно. А то все Дик да Дик. Только первые три буквы выговорить и могут!
— Да ты же сам ими всегда представляешься! — удивилась она.
— Так в своей группе уже полным называться пытался! А потом приходилось слушать, как твое имя коверкают. Чуть волком выть не начал! Ладно. Тебе что-то нужно? Пройдешь?
— Да нет, — смущенно улыбнулась девушка, — мне не что-то, а кого-то. К вам новенького привели?
— Ага, — подтвердил Дик, злорадно ухмыльнувшись, — нашего аккуратненького Надьяна. Знать бы еще за что попал. Отмалчивается, как эльф на допросе, ей Богам и Духам!