Заря
Шрифт:
— Более чем, — мрачно ответила я, взяла его за рукав и потащила в сторону ближайшего тупичка. Тот покорно потащился за мной, ни о чем не спрашивая. И не надо. Сама расскажу.
Когда мы дошли, Зан аккуратно отцепил свой рукав от моей руки, прислонился к стене и потребовал:
— Рассказывай.
Я вкратце поведала о произошедшем, добавив, что меня это очень волнует. В ответ, юноша громко расхохотался и медленно сполз на пол. Не поняла. Что в этом смешного?
— Зан. А, Зан. Объясни мне, в чем юмор, я тоже хочу посмеяться.
Юноша еще немного повсхлипывал, но потом решил просветить меня неразумную:
— Если все так, как ты говоришь, то ничего страшного не случилось. Скорее произошло нечто странное, а именно моя ненаглядная сестренка умудрилась влюбиться.
— Что-о-о-о? — у меня
— Я тоже бы так думал, если бы отец мне не сказал, что Ната — вылитая мама в молодости, особенно по характеру. Ведь воспитание, всегда остается воспитанием, каким бы человек не был. В данном случае: у сестрицы характер буйный, но мнение об отношениях между мужчиной и женщиной вообще, и семье в частности очень консервативное. Просто, скорее всего, она встретила парня, достаточно сильного морально и физически, чтобы не допускать её самодурства.
— И что, она теперь всегда такой будет? — это было важно для меня: прекратятся мои мучения или нет.
— Нет, — разочаровал меня Зан, — такой она станет постоянно, только выйдя замуж. А сейчас у неё, грубо говоря, первый порыв чувств.
— Только это не единственная причина, — вдруг неожиданно сказал юноша. Лицо его при этом резко посерьезнело, — у Наты нет никакого пиетета по отношению к этому чувству, и она просто может изображать его, для достижения каких-то своих целей.
— Каких целей? — Духи! Неужели она что-то опять задумала?
— Например, она может возненавидеть кого-то настолько, чтобы считать, что имеет право на такую жестокую шутку. Или ей нужно втереться в доверие, чтобы подобраться ближе к жертве. Для чего? Тут уж много причин: информация, делать незаметно гадости… а может даже убить. Хотя я надеюсь, что она на убийство не способна.
— Неужели Ната… такая? — никогда не думала, что подруга может сделать ТАКОЕ. Как много мы друг о друге оказывается, не знаем.
— Не совсем, — вдруг улыбнулся Зайран, — не думай о ней, хуже, чем есть. Натарина не настолько плохой человек. Она авантюристка, что есть, то есть. Но знаешь, по ней видно, что сидеть в тишине она не любит, и всегда будет в центре событий. А жизнь на самом деле штука очень жестокая, и под час для выживания требуются жесткие методы. В любом случае, могу сказать только одно: она может убить, но смерть всегда будет заслуженная. Просто так жизнь обрывать Ната не станет.
— Понятно, — тихо ответила я, вышла из тупичка и пошла в сторону зала, где будет следующая лекция. На душе было пусто. Так бывает всегда, когда мировосприятие переворачивается с ног на голову. Так было со мной в семь лет, когда я узнала, что Орнет не является моим отцом, а настоящий мой папа умер. Нет, мне не говорили обратное, просто я тогда считала, что у каждого ребенка есть, и мама и отец, а то, что один из родителей может умереть, мне и в голову не приходило. Сейчас было еще хуже. Нет, я считаю, что конец жизни не самое страшное, что может случиться в жизни, иногда смерть — это самый милосердный подарок. Но одно дело так относится к СМЕРТИ, а другое дело УБИВАТЬ. Для меня убийство — нечто невозможное: я подсознательно не смогу убить — это та грань, которую перейти НЕЛЬЗЯ. Даже ради самозащиты. Можно считать это слабостью, но что есть, то есть. А Зан… так просто и буднично сказал, что у моей подруги такой грани нет, добавив, что жизнь штука сложная и иначе нельзя. Меня это сильно выбило из колеи. Так как первое, чему учил меня Орнет — это ценить жизнь. Не только свою, но и чужую. При том: целитель за эту «чужую» должен бороться до последнего вздоха. Умирающего или своего. Разницы в этом нет, ибо смерть уравнивает всех, а судить, чья жизнь важнее мы не имеем права. Попробуй судить, когда приходится смотреть в глаза родственников и любимых погибшего, для которых ТЫ последняя надежда. Говорят у каждого целителя своя коллекция затушенных свечей, [12] но легче от этого не становится. Целитель… если он НАСТОЯЩИЙ целитель всегда принимает смерть человека, как свою. Не смог, не вытащил из чертогов предков, [13] а ДОЛЖЕН был. И сто раз говори себе, что ничего нельзя было сделать, а все равно считаешь себя виноватым.
12
Считается, что жизни людей — это свечи, которые освещают чертоги богов. Они зажигаются в момент рождения и со смертью потухают, отмеряя своей длинной время жизни. Так же считается, что когда тело сжигают, свеча снова на миг загорается, и люди могут проститься с душой, перед уходом её на тот свет.
13
Место, куда отправляется душа после смерти.
Я уже не шла. Бежала. Не выбирая дороги, не смотря вперед. Мне хотелось еще и не думать, но я не умею. Размышлять меня учили с пеленок, и мысли стали для меня частью жизни. Привычка — вторая натура.
Остановилась я только когда начала задыхаться от быстрого бега. Где это я? Как ни странно я находилась на застекленной крыше восточного корпуса — там был самый большой сад, из всех в Замке. Но это же в другой стороне! Вернуться? Мне не хотелось. Не хотелось сейчас видеть, и Нату и Зана.
Нога шагнула в глубь сада.
В нем выращивались в основном деревья и большие кустарники — места для роста много, да и солнца тоже. Вдоль дорожек расставили лавочки, иногда, как ни странно для ботанических садов, встречались фонтанчики. Вообще это место монополизировали парочки, уединяясь здесь от лишних глаз — целители, ведь, тоже люди, и тоже хотят иметь личную жизнь.
Я немного походила по дорожкам, а потом села на одну из скамеек, облокотившись на её деревянную спинку. Заснуть что ли? Сон успокоит разум и душу, а за прогул Истории Целительства ругать не будут. Здесь тихо, спокойно. Где-то неспешно льется грустная песня… Песня? Я прислушалась. Красивый мужской голос выводил тонкую изящную мелодию, вплетая в неё слова. Странно, но он был мне почему-то знаком. Я встала и пошла в сторону звуков, пока не расслышала слова:
В наших руках наша судьба.
Мы сами себе выбираем дорогу.
Души спасать иль идти по главам,
Возможностей цели достичь в мире много.
Мы выбираем ножом или словом
Нам побеждать противников наших,
Правильный выбор — это так сложно.
Сможешь остаться один среди павших?
Нет в мире рока — мы сами решаем,
Мы выбираем: честь иль победа.
Что нам дороже: жизнь или гордость.
Мы сами решаем, и том наши беды…
— Почему? — вдруг вырвалось у меня, — почему беды?! Почему свобода — это беда, ведь если это — несчастье, то почему все к ней так рвутся?!
— Потому, что не все понимают, что свобода — это не право, свобода — это обязанность, — неожиданно голос раздался у меня за спиной. Я обернулась. Мастер Лейрон?! Неужели это он пел?
— Обязанность, — невозмутимо продолжил он, — отвечать за свои поступки, следить за собой самим. А это так трудно: заставлять самого себя жить по законам этики, морали. Ведь легче поступить грубо и низко, чем искать выход, который будет приемлемым для всех.
— «Заставлять» нам себя приходится и в обычной жизни, — ответила я. И зачем только ввязалась в разговор. Может быть потому, что быть свободной — это моя мечта. Быть по настоящему свободной — что может быть прекраснее.
— Потому, что в обычной жизни существуют рамки поведения. Если бы их и наказаний за пренебрежение ими не было, сколько человек поступало бы так, как принято в приличном обществе? Не много. Ежик птица гордая — пока не пнешь, не полетит. С человеком так же.
Это неожиданная шутка меня так рассмешила, что я расхохоталась в голос, хотя ситуация вроде бы не располагала. Но весело было недолго, посмотрев в серьезные глаза наставника, шутить расхотелось.
— Смешно, — констатировал мастер, — только вот смысл довольно грустный — на свете очень мало людей, для которых правила этики, являются их личными принципами.