Застава
Шрифт:
Брат говорил, что когда прокладывал нити к нам в осаждённую крепость взамен оборванных, ничего не видел. Все его мысли были об оставшейся в Кетаке семье, и боги его не интересовали даже как адресаты молитв.
Говорили, что Океан полон чудес.
Я сидела, скрючившись, на выступе вагона, около наглухо запертой двери и пыталась не свалиться в ничто. Вагон раскачивался, и держалась я только молитвами богам, без остановки сыпавшимися с моих уст. Я просила Тиару послать мне немного сил и терпения. Я взывала к Регову, чтобы он не ослабил мою решимость дойти до конца. Я умоляла Мату-Ине посмотреть
Когда поезд вошел в Океан, я не заметила. Я ожидала чего-то… особенного. Например, что воздух пропадёт. Да, дышать стало труднее, но и только. Воздух здесь не имел вкуса, запаха и температуры. Он был совершенно неподвижен, не смотря на то, что я ощущала движение и покачивание поезда подо мной. Я двигалась и не двигалась одновременно. Звуков не было, только стучали о стальные нити рельс колёса. Мои органы чувств, внезапно оказавшись вырванными из привычной материальной среды, требовали от меня что-нибудь предпринять. Пошевелиться, моргнуть, выпрямиться, сделать шаг, выломать дверь и войти в вагон, что угодно, только не мучить их этой пустотой.
Вскоре пропали и звуки. Последними растаяли ощущения моего осязания. Я больше не чувствовала дерева, на котором сидела, и стали, за которую держалась. Я была в абсолютном полном ничто. От меня не осталось ничего, только болтающиеся посреди пустоты мысли. Я попыталась ухватиться за последнюю надежду, за темноту под моими веками, но век уже не существовало.
Меня больше не было.
От меня осталась только душа, кусочек извечного огня, который должен вернуться в ладони своего создателя, быть оцененным и отправленным либо в начало, либо в ничто, где мрак пожрёт меня, и от меня ничего не останется.
Я вспомнила свою жизнь. Не очень праведная, но я надеялась, что моих хороших дел всё-таки окажется чуть больше, чем плохих. Иногда я поступала вопреки тому, что сама проповедовала и даже во что верила. Нет греха страшнее, чем измена себе и тому, во что ты веришь. А я, став сестрой, сколько раз молча наблюдала за несправедливостью и низостью?
Я вспомнила, как пришла в этот мир. Отец говорил, что это было в Элени, и это был прекрасный весенний день. Папа был первым, кому я улыбнулась, и поэтому мама говорила, что я ближе к нему. А Кадм был маминым любимцем.
Я вспомнила наш дом в Кетеке, мою первую школу и день, взорвали железную дорогу. Наш дом подожгли, но мама и папа его потушили. Потом папу подстрелили, в руку, и меме пришлось отстреливаться от погромщиков самой.
Помню, как к нашему дому подъехала машина с открытым кузовом, в которой уже ютились несколько перепуганных семей с наших улиц. Помню бешеную гонку до крепости. Папа держал меня и брата, а мама стояла над нами, гордая, красивая, с развевающимися короткими волосами. Она стреляла из своего карабина в преследователей и кричала им проклятия.
Пуля попала ей в грудь, и моя мама, перевалившись через борт кузова, упала на обочину.
Мы не могли остановиться и подобрать её.
Я вспомнила, как папа покдармливал меня и мелкого своим пайком.
Брату это не помогло.
И папе тоже.
Я
Я вспомнила ворчание Играс и подружек по учёбе. Я вспомнила, как брат разминает мою руку, с которой только что сняли гипс. Я вспомнила, как впервые за долгие годы позволила мужчине прикоснуться ко мне. Зезара. Он словно читал мои мысли, я была впервые за долгие годы счастлива. Я вспомнила Бегейра и Андара, и все проведённые нами вместе годы.
Вспомнила, как впервые подняла голову, улыбнулась падающему из окон свету Извечного Огня и почувствовала тепло Тиары.
Я наконец-то почувствовала. Что-то жаркое приблизилось ко мне. Нет, у меня не появилось тело. Огонь охватил мою сущность, выжег мысли, сознание, пожирал то немногое, что от меня ещё оставалось. Моя решимость предстать перед судом Амазды растаяла. Я взбунтовалась против воли моего создателя. Я ухватилась за свои мысли, память и всё то, что было мной, и заорала несуществующим голосом.
Не помогло. Огонь охватил меня и сжёг в себе всё, мою память, мои чувства, мои стремления и всю меня. Огонь сожрал моё детство, смутные тени родителей, мою сестру, лица моих мальчиков. Последним воспоминанием оказалась стена масок в нашей крепости. Я вцепилась в неё из последних сил и не удержала.
Я перестала существовать.
16
Океан они пересекали молча. Девчонка Тиары сидела в углу и, скрючившись, пыталась не плакать. Выходило у неё плохо. Бергу было её немного жаль, но наставница девчонки не оставила ему выбора. Не завершить дело он не мог, связываться с орденцами — тоже. Пришлось рискнуть и попытаться добыть камень до прихода поезда. Даже дёрнуть связного с лесопилок. Можно было, конечно, прихватить в руины кого-нибудь из железнодорожников или жителей пристанционной деревеньки, но это было бы ещё более несправедливым.
В месть Тиары Берг не верил. Вряд ли великая богиня отвлечётся от своей спячки ради какой-то не очень умной девчонки, если она вообще ещё не оставила людей, как другие боги.
Выход из Океана они почувствовали сразу. Треск защитного контура утих, а на смену ему пришел привычный стук колёс.
Они переглянулись.
— Браслет придётся как-то снимать, — пробормотал Берг, переведя взгляд на девчонку Тиары. Та уже перестала плакать и просто валялась, как мешок картошки. Когда они вышли из океана, она, что-то почувствова, зашевелилась, но несильный пинок заставил её снова замереть.
— Отрежь ей руку, всего делов-то. Даже убивать не придётся. Выкинем её по пути, пусть Тиара определит её судьбу.
Девочка никак не отреагировала на их слова.
— Нельзя так с сестрой.
— Ага, сестра. Вон та бешеная — сестра. Я даже готов поверить, что у неё что-то от богини. А это хрень какая-то. Думаешь, богиня на самом деле за ней следит?
— Не богохульствуй.
— Чего? Ох, какой же ты кретин. Ну, решай уже, что делать. Если скидывать её с поезда, то сейчас самое время. До станции меньше мили. Там орденцы, не забывай. Нас наверняка уже ждут, — продолжал Махуш.