Завод
Шрифт:
— И не только инженеры, — поддержал блондин. — Целые институты иной раз разрабатывают тему, которая является составной частью чего-то более крупного.
— Именно, — произнес Греков. — Но при победе научной революции я убежден, что найдут способ заинтересовать любого рабочего тем, чем он занимается.
— Слушай, Федюня, — сказал блондин, — ты что-то изрекал насчет двух категорий рабочих. Плюрализм получается, а, Федюня?
— Напротив, диалектическое единство, — ответил Федор. И они горячо заспорили.
«Черт знает что, — думал Греков. — Изрекал… Плюрализм…
— Вы женаты? — спросил он у широколобого юноши.
— Ага, — ответил тот за всех. — У Федора уже двое детей.
— Сколько же вам лет, Федор?
— Скоро двадцать шесть.
— А вам? Простите, как вас зовут? — обратился Греков к блондину. — Три недели не появлялись, я забыл ваши фамилии.
— Несущественно. Меня зовут Эдуардом, — произнес блондин. — Мне двадцать восемь лет. А его — Борисом. Ему двадцать четыре. Ну, мы двинем, Геннадий Захарович? Ждем вас у себя в институте.
— Приеду. Непременно приеду. Теперь же я с вами связан. — Греков проводил молодых людей до двери. У порога они остановились.
— Кстати, на вашем заводе, мне кажется, высок уровень людей, которых я отнес бы к первой категории моей классификации, — активная часть, — сказал Федор и одернул полы вельветового пиджака. — Это весьма примечательно.
Оставшись один, Греков подошел к книжному шкафу. Темно-сиреневые тома энциклопедии прочной кладкой спрессовались на двух полках. Уступая нетерпеливому рывку, один из кирпичей нехотя покинул строй. «Плюрализм… Идеалистическое учение… Все состоит из множества независимых друг от друга сущностей». Греков захлопнул том. Лежалая бумага пахнула затхлостью.
«Показушники. „Вельветовые пижоны“! — без злости подумал Греков и, не дожидаясь секретарши, принялся складывать в пирамидку кофейные чашки. — Ишь ты, его классификация!..»
Значительная часть рекомендованных молодыми людьми мероприятий не раз уже обсуждалась в беседах и на собраниях. Так что неожиданностей для Грекова не было. И какие, собственно, могут быть неожиданности? Допустим, ликвидировать литейку? Давно пора. Или столярный цех? Безусловно, пора. И литейка и столярный только удорожают себестоимость приборов. Да и качество литья оставляет желать лучшего — не специализированное производство, а по современной технологии — кустарщина. Для этих «вельветовых пижонов» все просто. А если завтра его подведут поставщики, не пришлют вовремя детали, вроде последней истории с датчиками, как он будет выкручиваться? А так, со своей литейкой, спокойней.
«Что они там еще предлагают? — Греков перевернул страницу. — Списать двадцать один станок. Ну и размахнулись! Молодцы, ничего не скажешь. Так просто ведь не спишешь. Станки надо заменить. А эти куда деть? В профтехучилище? Им новые токарные станки подавай, не дураки. Что еще дельного? Сократить управленческий аппарат. Это модно. Перепланировать сборочный цех — разместить верстаки вдоль помещения для лучшего естественного освещения. Выкрасить стены в салатные и бледно-голубые тона. Рабочие халаты должны быть разнообразных, но спокойных цветов…» Греков захлопнул
В кабинет вошла секретарша. Заметив собранные чашки, она улыбнулась и укоризненно покачала головой.
— А Гмыря еще болеет? — спросил Греков.
Секретарша утвердительно кивнула, вытряхивая в одну из чашек содержимое пепельницы.
— В какой он больнице?
— В первой. Восьмая палата. — Секретарша поправила стулья. — Вчера на подпись бумаги отвозила. Трудно ему. Дышит тяжело.
— Больше и подписать некому? — раздраженно спросил Греков. — Вызовите ко мне Глизарову.
Из приемной донеслись частые телефонные звонки. Междугородная. Греков повернулся к селектору и передвинул тумблер.
— Здорово, Греков! Ну, брат, помолись за меня. Выговора нам не будет, а на вид поставят. Замминистра злой, как черт. Мы им обедню подпортили! — доносился голос Смердова из далекой Москвы.
Греков понимал, директор рад, что все неприятности из-за срыва плана уже позади. Можно наконец вернуться после недельного отсутствия домой. А неприятностей было много. И еще они не кончились. Еще будет бюро горкома. Но это уже дома, можно покаяться, пообещать. Простят. Сколько лет работали без срывов.
— Встретил я тут директора ростовского завода, — дребезжала трубка. — Ох и выдал я ему под горячую руку! На железнодорожников валит. Ну пошли с ним в «Метрополь». Я с него слово взял, что впредь с датчиками будет в ажуре. Ты что там молчишь? Уснул?
— Нет, нет. Я слушаю, — ответил Греков.
— Ты узнай у Гмыри номер заказа. Я тому директору в карман положу.
— Гмыря болеет, — перебил Греков.
— Тьфу, черт! — выругался Смердов. — Без него никто ничего не найдет. Словом, завтра жду телеграмму с номером заказа.
Греков посмотрел на страницы перекидного календаря, словно хотел убедиться, что уже седьмое декабря. Опять будет штурмовщина, гонка, конец года. Невыполнение плана в декабре — удар по всему годовому заданию.
— Вы скажите этому сукину сыну, директору, — произнес Греков, — что поставки надо выполнить в срок. Мы подадим в арбитраж. Он не умеет работать, а вы его водите в «Метрополь».
— Я б ему шею намылил. — Смердов вздохнул. — Но так дела не делают. Я тут побывал на одном заводишке. Экскурсия. Слюнки текут. И главное, поставщики у нас одни и те же. Это мы с тобой, наверное, работать не можем, а, Греков? С больной головы на здоровую валим. Что молчишь?
— Что ж, давайте уволимся.
Смердов рассмеялся.
— Ну, ну! Обиделся. Воевать надо. Так я жду телеграмму. И еще… — Смердов уточнил несколько вопросов, требующих согласования в Москве.
Придерживая трубку плечом, Греков записал на календаре просьбы директора. А в кабинет уже входила Глизарова с кожаной папкой начальника отдела. Она замещала Всесвятского, пока не подберут подходящего человека. Кандидатура Глизаровой была наиболее удобной — дипломированный инженер с восьмилетним стажем работы. Правда, Татьяна Алехина имела побольше опыта, но она была всего лишь техник.