Заявление
Шрифт:
— Вадим Сергеевич, после доиграем. Я схожу к ним.
— Сейчас. Подожди. Если что, позвонят еще. Если б срочно, сказали.
— Неудобно, Вадим Сергеевич.
— Анатолий — ты не хирург. Что за торопливость! Начал одно делать — доделывай. А то будешь хвататься то за одно, то за другое. Это не дело, Анатолий. Ничего не сделаешь… Вот я так пойду.
— Да? Я сдаюсь, Вадим Сергеевич.
— Да ты что! Здесь еще можно поиграть.
— Нельзя, Вадим Сергеевич. Дальше мне шах здесь, затем здесь, закрыться не могу. Только отойти сюда. А дальше уж что?..
— Угу. Соображаешь. А ты говоришь, прервемся. А сам возьмешь и фигуры переставишь..
Было что-то снисходительное
Вскоре опять позвонил телефон. На этот раз Анатолий Петрович спрашивал у Вадима Сергеевича совета.
— Привезли девочку Ручкину, которую вы оперировали и только что выписали. Высокая температура, боли внизу живота. Класть?
— У нее гинекологическое заболевание. Клади к ним в отделение.
— Вадим Сергеевич, вы же ее оперировали. Может, лучше к нам?
— Так у нее же гинекология.
— Да мало ли что. Температура большая, боли. У них дежурных нет. Лучше к нам, а, Вадим Сергеевич?
— Анатолий, что ты такой осторожный, нерешительный. Хорошо. Привези ее сюда — я посмотрю, и если что, отправим ее в гинекологию.
И он снова взялся за газету «Советский спорт».
О, «Советский спорт» любимая газета Вадимов Сергеевичей. Как тешит их сознание, что есть люди сильные, добивающиеся невероятных успехов. Как прекрасно это доказывает нечеловеческие возможности человека! Люди прыгают, будто птицы летают. Они бегают быстро, словно пули. Они бьют с силой таранов. Они гнут друг друга с силой обвалившейся снежной лавины. Они выигрывают, как сверхчеловеки. И все это может простой человек, стоит лишь захотеть, потренироваться — и приблизишься к этому суперменскому состоянию. И это все наши люди, такие же, как и я.
Вадим Сергеевич посмотрел девочку. Явное воспаление, боли есть, признаков перитонита нет, в срочной операции не нуждается.
— Анатолий! Боли же не внизу живота. Почему ты меня дезинформируешь?!
— Я же и говорю, к нам лучше, Вадим Сергеевич.
— Конечно, к нам. Пороть горячку нечего. А завтра сделаем рентген, пункцию, может быть. Надо исключить поддиафрагмальный абсцесс. Кладите девочку в палату к Галине Васильевне — она ее вела. Положите ей холод, а антибиотики я сейчас распишу — что и по скольку.
Снова они оба в ординаторской. Вадим Сергеевич читал газету, Анатолий Петрович писал историю болезни.
И долгое молчание в ординаторской. Оно даже как-то густело, и все больше ощущалось его физическое присутствие от подчеркивающего скрипа пера и шелеста газетных страниц. Может быть, если бы не было никаких звуков — не было бы и ощущения вещественности тишины.
Наконец Вадим Сергеевич не выдержал:
— Анатолий, что ты все пишешь? У нас больных почти не поступало, а ты вот уже час, наверное, пишешь без передыху.
— Так я свои, палатные истории оформляю. Долги. Эпикризы.
— Поменьше надо писать. Все это дурость никому не нужная. Манкировать надо.
— Еще в институте… В последний год у меня шеф был… Он тоже говорил, что истории никому не нужны и вполне достаточно одного листка. Но он и говорил: «Толя, не унижай свое докторское достоинство несоблюдением мелких правил и инструкций… Пиши им. К тому же, нанимаясь на работу, ты как бы подписываешь правила игры, которые порядочный человек соблюдает. А иначе, как это в детстве мы в играх кричали, иначе — жухала. Не жухай». И при этом презрительно кривился. Он говорил, что соблюдение правил, условий, принятых тобой, — естественное состояние нормального
Необычно долго слушал Вадим Сергеевич, не прерывая. Еще был бы начальник, а то молодой. Да, пожалуй, он не столько слушал, сколько с первых же слов искал резоны для возражения.
Нашел.
— Дурак он, твой бывший шеф. Почему я должен соблюдать всякую глупость, которую предлагает какой-нибудь неуч чиновник, не имеющий прямого отношения к делу и не знающий его совершенно. Абсурд! Все равно я их буду стараться обманывать.
— Вот он и говорил, что в результате страдают не те, кто придумал, а те, кто отвечает за их соблюдение, непосредственные, самые мелкие твои начальники.
— Глупость это все, я считаю. Так никогда нигде прогресса не будет. С такими идеями я бы твоего шефа выгнал к черту. Да-а. Опа-а-сный человек!
Вадим Сергеевич начал заводиться, голос его крепчал, звенел, глаза начали молнии метать, до каких высот гнева и осуждения он бы добрался, неизвестно, потому что вошла сестра и сообщила температуру вновь поступившей больной Ручкиной — сорок и одна десятая.
Странная психология у врачей. Впрочем, почему только у врачей? У врачей как у всех: когда температура тридцать восемь, тридцать девять, все волнуются, нервничают, думают, как быть и что делать; но стоит услышать — «сорок», звук «сорок», как все волнения принимают совершенно иней характер — «сорок» звучит как набат, возвещающий катастрофу, сообщающий о наступлении катаклизма. Возникает качественный скачок во всех волнениях, нервотрепках, размышлениях. Скорость всех действий резко меняется. Правильно или неправильно, но меняются и сами действия. Надо или, не надо, но меняются лекарства, антибиотики, капельные растворы. Родственники, до того терпеливо сносившие усугубление болезни, вскакивают и норовят что-нибудь достать — новое лекарство или икру; начинают звонить всем вокруг, советоваться то с профессорами, то с «экстрасенсами». Врачи в больницах при звуке «сорок» хватаются за иглу. Они все делали и раньше, но начинают почему-то, может и обоснованно, пороть горячку, лишь когда она, горячка, достигла этих сакраментальных цифр.
Услышав «сорок и одна десятая», наши дежурные доктора, как и все нормальные, испуганные люди, прекратили поиски абстрактно правильного поведения, оценку существующих правил, отбросили все обобщения, декларации, осуждения, вскочили и почти бегом ринулись к этой одной-единственной, внезапно загородившей собой сейчас весь мир, к источнику тревоги и заботы, — к девочке с температурой сорок и одна десятая, к Марине Ручкиной.
Марина лежала красная, как и бывает при такой температуре, закрыв глаза, съежившись, свернувшись как еж в клубочек — ее трясло.
— Сколько дней, как тебя выписали? — Вадим Сергеевич был, как всегда, суров.
— Уже неделя, наверное.
— И все время болело?
— Немного.
— А температура?
— Была.
— Почему ж не приходила?! Вот сами всегда доведут себя до ручки, а потом к нам бегут.
Не надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Вернее, не ей надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Это ведь надо было другим говорить, которые вокруг нее начнут суетиться, смотреть, ухаживать, которые потом набегут и будут вокруг мельтешиться, помогать, заботиться, а то и мешать и, наконец, искать, кто виноват. Ведь если Марина поправится, то все будет хорошо, и она будет только благодарна — она; если не поправится, то не от нее надо будет ждать удара — от них, которым и надо бы сказать «сами себя до ручки доведут, а потом…». А сказать эти слова сейчас — ударить лишний раз ее.