Заявление
Шрифт:
Живет один, а кровать шириной с кабинет моей заведующей. Не пугайся — была не одна, был еще его приятель. Оба и пригласили в ресторан. Пока удержалась, но соблазн нечеловеческий — так хочется! Уйти бы от одинаковости, от серой поступи этих дней в раскрашенную бонбоньерку ресторана. Сказал, позвонит — тогда и напишу.
Пиши мне. Целую.
Галя.
С утра в автобусе на этой линии мало народу. Все в основном, едут в обратную сторону. Увидев свободное место, Галина Васильевна стала продвигаться вперед. — У окна на этом же сиденье разместился Вадим Сергеевич с разверстым перед глазами «Советским
— Доброе утро, Вадим Сергеевич.
— Доброе. Вот читаю.
— Вижу.
— Наши-то проиграли.
— Как-то не очень я слежу за спортивными событиями.
— И очень неправильно. Здесь, главным образом здесь, можно понять дух народа. Это мужская газета. Я ее обязательно читаю всегда. — И он демонстративно уткнулся в печатный листок, то ли выказывая таким образом свое недовольство ее отношением к спорту, то ли выставляя напоказ свой повышенный интерес, то ли просто подчеркивая свое неприятие Галины Васильевны и ей подобных.
Она, в свою очередь, вынула из сумки «Сто лет одиночества» и тоже стала читать. Галина Васильевна погружалась в фантасмагорические перипетии этого странного и прекрасного романа, но, по-видимому, все не могла выскочить из этой жизни, даже из этого автобусного окружения.
— Вадим, а вы читали эту книгу?
— Это что? — Он властно повернул к себе книгу и прочел титул. — Нет. Я их теперешних не читаю. Мне противно читать их сексуальные хитрости.
— Какие сексуальные хитрости?! Это совсем не про то.
— Вот именно. Пишут не про то, а без того слова не напишут. Читать противно.
Галина Васильевна пожала плечами и вновь уткнулась в книгу, будто читала, но на самом деле мысли ее отвлеклись от романа и потекли в сторону соседа и его мыслей. Она обозвала его про себя ханжой и хамом, стала обсуждать сама с собой эти понятия, обдумывать, чем же Вадим хам и ханжа…
На заднюю скамейку, прямо за их спины, села заведующая Зоя Александровна.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. Ты что-то сегодня позже? — вопрошающе ответила Галина Васильевна, зная, что заведующая обычно приходила чуть раньше их всех.
— Здравствуйте, Зоя Александровна. — Вадим Сергеевич приподнялся, сел снова, — сложил газету, положил ее в карман и повернулся лицом к начальнице.
«Не только хам и ханжа, но еще и холуй. Вон как подобострастно смотрит. Он даже сидя исхитрил себя перегнуть в пояснице».
Вадим Сергеевич посмотрел на Галину, возможно, что-то и уловил в ее глазах, — резко отвернулся и стал смотреть в окно. Газету больше не вынимал, Галина Васильевна подытожила про себя: хам, ханжа и холуй.
А может, просто обиделась, что с ней он не стал разговаривать, продолжая читать, а пришла Зоя, так тотчас газету убрал.
«А, собственно, с какой стати, — стала нагонять на себя объективность Галина Васильевна, — он должен отрываться от своего чтения, от любимой газеты „Советский спорт“, ради того, чтобы опять говорить либо об операциях, либо о больных, либо о нелюбимых книгах с непонятными и ненужными проблемами. С какой стати! Он волен делать что хочет, если не делает никому при этом гадостей… Пришла заведующая его отделением, непосредственный его начальник — просто неприлично было бы читать сейчас. А со мной почему он должен быть куртуазен? С ней по должности — а так обе мы ему не товарищи…»
Зоя Александровна вытащила из хозяйственной сумки журнал «Хирургия»:
— Читайте, читайте. И я посмотрю журнал. Сейчас взяла его из ящика, — стала просматривать содержание.
Вадим Сергеевич уставился в окно, но через некоторое время все же вытащил из кармана газету,
Галина, Васильевна опять раскрыла книгу, но после первых же строк, которых она даже не осознала, почему-то стала вспоминать свое детство. Почему? Может, прочла о девочках Буэндиа? Кто его знает, какими путями приходят в наши головы картины и образы прошлого? Что побуждает нас иногда, скажем, глядя в небо или на новый дом, вспоминать первый день войны или первую любовь? Прочла слово — девочка, прочла имя — Урсула, неизвестно почему, по каким неисповедимым законам в памяти ее возник вдруг Дом пионеров — и кружок поэзии, куда Галя ходила некоторое время. Ребята читали там свои стихи, а потом руководитель кружка разбирал с ними строки Пушкина, Тютчева, Блока. При этом он говорил каждый раз перед разбором: «А теперь поверим алгеброй гармонию», — чем ставил, сразу на место и себя и кружковцев.
Однажды она прочла свои стихи, а руководитель в ответ прочел Пушкина и сказал: «Вот видите, как у него?» И Галя решила, что коль скоро он сравнивает с Пушкиным, значит, у нее получилось неплохо, но у Пушкина все же лучше. Она смущенно зарделась, душа ее радостно запылала, но постепенно, в процессе обычной поверки гармонией алгебры стало выясняться, что ее стихи для него пример категорически плохого в сравнении с абсолютно хорошим. Если с этого начать, как бывало всегда, — все было бы спокойно и привычно; но в этот раз Галя настроилась совсем на другую волну. — и вдруг такой перевертыш. Больше она в кружок не ходила. Может, поэтические строки Маркеса навеяли эти воспоминания. Она никогда не жалела, что бросила кружок, как никогда не жалела, что пошла учиться в медицинский институт, не жалела она и что избрала хирургию из всех видов врачевания.
Конечно, не женское дело хирургия, и для женщины, разумеется, семья, ребенок важнее любой работы, и все-таки она не жалела… Да и вообще присутствие женщин как-то смягчает, облагораживает их жесткую, вот уж действительно бескомпромиссную работу. Но, конечно, если женщине слишком много в их деле, если они не слишком смягчают и облагораживают — а то ведь можно так смягчить, что и нож из рук будет падать. Хирургия — это нетерпение, это скачки, прыжок в неизвестное — нужна мягкость, нужна, необходима, для того и женщины в ней нужны, в меру, в меру, конечно.
При терапевтическом лечении больной выздоравливает медленно, эволюционно, постепенно привыкая каждый день к новым изменениям в своем организме, к новым ощущениям, самостоятельно оценивая и рассчитывая свои прибывающие силы. Сначала он садится, потом встает, затем начинает ходить, здороветь, улучшаться, набирая все больше и больше свободы, освобождаясь от своих недугов.
При хирургическом лечении больной враз, резко, скачком теряет все свои свободы — лежит после операции пассивным объектом чужих действий, а нетерпеливые хирурги подгоняют: когда больному хочется еще только покоя, они торопят быстрее сесть, встать, идти, и торопят-то правильно может, так и нужно, считаясь только с силой и возможностью, начисто отрицая и пренебрегая желаниями больного. Но ведь нужна, нужна мягкость, а не энергичное нетерпение, эволюция всегда легче переносится; радикализм всегда расчет на будущее и забвение нынешних сложностей и чаяний. Хирурги радикалы — живут всегда в расчете на то, что потом будет хорошо, а сейчас надо терпеть. Для хирургов катаклизм — начало эволюции. Терапевты с самого начала эволюционеры. Акушеры — наблюдатели и ожидатели.