Заявление
Шрифт:
Вадим Сергеевич повернулся к следующей кровати:
— Ну так. Что у вас?
— Все бы хорошо, Вадим Сергеевич, но икота замучила.
— Икота? Промыть желудок.
— Вадим Сергеевич! Доктор! Не надо! Что вы! Не могу. Сегодня ночью дежурные пробовали — не получилось.
— Пробовали?! Не получилось?! А мы и пробовать не будем — возьму сам и заведу зонд. Пробовали!
Больная с ужасом выкатила на него глаза, полные нечеловеческого испуга.
Наверное, и правда страшно, когда с таким суровым видом, с надменностью в лице тебе говорят: «Я сам введу вам зонд в желудок», — страшно. «Я сам подожгу
(Представляю себе, как лежу в больнице, как мне вставляют зонд в желудок через рот, а он не идет, — и мне его опять, а это нужно, а я боюсь, не могу, мне трудно, а я боюсь и, оттого, что очень нужно и ничего не получается, и бог его знает, что произойдет, если я так и не смогу, если зонд в желудок так и не пойдет, не попадет…
И приходит доктор, надменен и суров, и без улыбки говорит, что преодолеет мое сопротивление, мои внутренние препятствия, мою беду и ввергнет в меня зонд для блага моего.)
Да. Я сам введу зонд и посмотрю, как это «не по-лу-чи-лось»!
А в это время в соседней палате Зоя Александровна хлопотала над послеоперационной больной, которая точно так же пыталась избежать подобной процедуры.
(В больницах так часто бывает. Вдруг возникает и расходится по всему отделению волна отказов, ну, скажем, как и в этом случае, от промывания желудка. Отказы начинают носить эпидемический характер. Будто больные сквозь стены начинают индуцировать, заражать друг друга, словно гриппом, невероятной боязнью зонда в желудке. Спора нет — мероприятие не из приятных, но все-таки эпидемический характер отказов тоже не всегда понимаешь. Что произошло в воздухе отделения? Что-то произошло. Когда катятся, отказы от операций, причину найти легче — скорее всего кто-то умер, и, естественно, вокруг лежащие больные пугаются. Это понятно. Но внезапно возникшая зараза мелочного отрицания мелкой необходимости одновременно в разных концах отделения, в разных палатах носит, на мой взгляд, пожалуй, мистический характер. Мистика все, что я не понимаю. Тоже на мой взгляд!.. Я на все смотрю со своей колокольни… А если подняться выше — выше своей докторской колокольни?.. Доктору подняться выше своих докторских забот и проблем?.. Наверное, это невозможно.)
— Зоя Александровна, нет, нет. У меня не получится ничего.
— Миленькая, это очень нужно. — Зоя Александровна присела на край кровати. — Не волнуйтесь, это будет очень просто. Я сама вам все сделаю, осторожненько, через нос, вы и не заметите, мы смажем зонд маслом, он тонкий, легко скользнет, смотрите, это очень легко.
И, пока Зоя Александровна бубнила успокаивающие слова, сестра постелила на подушку клеенку, окунула кончик зонда в жидкое вазелиновое масло, подсунула зонд в правую руку заведующей, та, в свою очередь, — подложила левую руку под голову больной, чуть приподняла ее, оторвав затылок от подушки, и быстро вставила зонд в нос. — Спокойненько, спокойненько, глотайте, глотайте, быстро, хорошо, замечательно, еще глотните, все, все, уже там, уже, уже, нет, нет, не напрягайтесь, еще глоточек, глубокий вдох… Ну вот и все, а вы боялись. Теперь начинайте промывать.
А в другой палате, где Вадим Сергеевич только что закончил обход, напуганная им больная с ужасом прислушивалась к своим ощущениям, ко всем проявлениям своей
В коридоре на диванчике сидели Галина Васильевна и Марина Ручкина. Зое Александровне неловко было пройти мимо моча.
— Что, последнее напутствие?
— Да. Отпускаю ее сегодня. Уговаривала остаться — не хочет.
— Мне очень надо. Мне хорошо. Все прошло. Спасибо вам за все. У меня экзамены.
— А чего уговаривать? Пусть идет. Поверим. Зачем ей здесь?
— Она в общежитии живет, Зоя Александровна.
— Ну, разбирайтесь сами. Я пошла.
— Галина Васильевна, очень прошу. За мной девочки знаете как будут ухаживать!.
— Хорошо, Мариночка, бог с тобой. Но ты должна знать, что главным образом твое заболевание не аппендицит. Наши воспаления надо лечить как следует. Попятно? Понимаешь, что это значит?
— Больная, значит, буду, Галина Васильевна. Да я буду лечиться, Галина Васильевна.
— Лечись обязательно. И ни в коем случае не манкировать. Иначе, во-первых, в результате воспаления будут грубые спайки, которые могут привести к бесплодию или к внематочной беременности, то есть опять бесплодие. Детей не будет.
— Никогда?
— Мариночка, я говорю тебе о возможных последствиях. Чтобы предотвратить, ты должна сразу же после больницы пойти к врачам. Понятно? Чтобы и нынешнее воспаление прошло и рецидива не было. Поняла, Мариночка?
— А чего тут не понять? Конечно.
— Не играй с огнем. У тебя вся жизнь впереди. Ты замуж не собираешься?
— Да кто его знает.
— Во всяком случае, не в ближайшее время? Отнесись к моим словам серьезно. Сразу же пойди к врачу в консультацию.
— Пойду, конечно, Галина Васильевна.
— Плохо, что мама в другом городе. Мама все же лучше… Мамин уход лучше, чем приятный и веселый уход подружек по общежитию.
— У меня здесь дядя живет и тетя. Они старые только. Да вы не волнуйтесь, Галина Васильевна, все в порядке будет. Я сама со всем справлюсь.
— Будь осторожна.
— Буду, буду. Я все знаю, Галина Васильевна.
— Знаешь… Знаешь-то ты знаешь, да знания еще не есть признак мудрости.
Доктор потрепала ее за челку, посмеялась и пошла в операционную, а больная пошла вещи свои собирать, готовиться к выписке.
После операции в ординаторской Зоя Александровна включила чайник, Галина Васильевна вытащила из сумки бутерброды и баночку с салатом.
Вадим Сергеевич сидел за своим столом и записывал истории болезней.
Остальные были кто в операционных, кто в перевязочных, в палатах, в конторе, месткоме — работали.
Все молчали.
Раздался телефонный звонок.
— Говорите. Слушаю… Да. Я. Вовремя… Прямо домой… Часа в четыре. Все. — Положил трубку и продолжал бурчать в той же тональности, ни на кого не глядя и как бы роняя слова на стол. — Ненавижу, когда долго по телефону говорят. Сразу надо сказать, что хочешь, или ответить, что надо. И никаких лишних слов. — И он опять молча стал писать истории болезней или, как их называли когда-то, — «скорбные листы».