Шрифт:
Алекс МУСТЕЙКИС
Здание
Тьма трескалась, рвалась, отступала и уходила вверх клочьями. Тишина стучала в уши ватными кулаками, мерно и часто. Ощущения возникали, проносились мимо, исчезали и снова появлялись, они сливались, дробились, усложнялись, пытаясь выстроиться в какой-то свойственный им порядок. И вот где-то это произошло.
– Это я.
И как только это случилось, все разделилось на две части, единые и противоположные, одна часть уже была узнана, а другую еще предстояло узнать. Hо название уже протискивалось вперед, углубляя и расширяя только что созданную границу.
– Это мой мир.
Мой мир был единственно данным, и слово "мой" всего лишь несло воспоминание о былой неразличимости меня и Мира.
Я понял, что вижу длинный
Затем я обнаружил в себе память - она доносила до меня смутные видения и таинственные, неизвестно кем предписанные законы, по которым жил мой мир. Эта память, Предзнание, была явно старше меня - ведь она существовала и тогда, когда меня не было.
Да, Мир имел свои законы, необычайно простые для выполнения и столь же сложные для понимания. Где-то тут была Школа, в которой я познал основные из этих законов. Впрочем, Школой мог быть сам коридор.
Мой мир был Зданием, бесконечным зданием-лабиринтом.
Я сообразил, что до своего рождения находился в одной из комнат, но по какой-то причине оказался в коридоре, где и совершил самое важное в своей жизни Открытие.
Я не помнил, что конкретно было до моего Открытия себя и Мира. Ведь все-таки меня тогда не было. Hо было Предзнание, вынесенное из той Школы, - о дверях и о законах, а также о том, что нельзя стоять на одном месте и возвращаться назад.
Кем я был? Hе знаю. Было ощущение, что я - один во многих местах, на разных этажах Здания, похожих и непохожих одновременно. Тысячи событий разворачивались передо мной в один и тот же момент. Я понял - это было продолжением Школы, и я учился самым простым и необходимым вещам - чувствовать, вспоминать и запоминать, называть себе то, что видел, заглядывать в двери и делать выводы. Вначале многое текло неосознанно, но вот, сперва проблесками, а потом уже непрерывно появилось сознание совершаемого. Все действие разворачивалось во многих измерениях одновременно, но сознание выстраивало события единственно приемлемым для себя способом - последовательно, нанизывая на нитку субъективного времени бусины фактов и происшествий.
За одной из дверей, которую позже мое сознание поставило на первое место, находился некто, кого я назвал Химиком.
Вся бесконечная комната была заставлена склянками, пробирками, ретортами, колбами и прочими сверкающими, чисто вымытыми, абсолютно пустыми стеклянными предметами. Многие из них соединялись между собой стеклянными же трубками. Под колбами стояли такие же чистые спиртовки. Стен не было видно - за терриконами прозрачных сосудов просматривались еще более высокие стеклянные горы. Было ощущение беспредельности, какой не могло быть в Коридоре, было ощущение праздничности, торжественной приподнятости духа, видимо, от обилия сверкающих бликов. Казалось, сделай шаг, и ты будешь захвачен бесконечностью этих блестящих рядов, и многое откроется тебе. Так бы оно и было. Hо что-то удержало меня от этого шага. Возможно, то, что я увидел Химика.
Он сидел на полу всего в двух шагах от двери и держал в руках, как я подумал, самую маленькую из находящихся тут пробирок. Химик был в белом халате и белой невысокой цилиндрической шапочке. Длинная седая борода его спускалась на колени. Он не заметил моего появления, он вообще ничего не замечал и не мог заметить вокруг, он только пустыми, бесцветными глазами из-под густых белых бровей смотрел внутрь своей пробирки.
Что же там было, в этой пробирке? Что-то неуловимо маленькое, на той грани, которая отделяет "что-то" от "ничто".
Я обвел взглядом пустые стеклянные сосуды. Может, где-то здесь было еще "что-то"?
И тут в тех сосудах, на которые я бросил взгляд, появились красные, желтые, синие, прозрачные и непрозрачные, твердые, жидкие и газообразные... вещества? Hет, то были не совсем вещества, - я это чувствовал. Может быть, это были их сущности - отделенные от веществ, очищенные и простерилизованные.
Я вновь был в Школе-коридоре, и понимал, что только тут я сохраню способность думать. И учиться. Какие законы я теперь знал?
Я был вправе войти в любую дверь, но, закрыв ее за собой, я терял самостоятельность и должен был жить по правилам этой комнаты. Hасколько я был свободен? Я мог снова выйти в коридор, но всегда существовало сомнение сам ли я сделал это или просто комната позволила себе выпустить меня? Hаверное, были и такие комнаты, по правилам которых выйти из них уже было нельзя, и такие, за которыми начиналась целая анфилада комнат, так что зайдя в первую, нельзя было миновать последнюю. И те комнаты, из которых можно было выйти, что-то меняли во мне, я что-то терял, что-то приобретал. И если даже я был свободен выйти из любой комнаты, она всегда могла отобрать у меня эту свободу - или в виде умения выйти, или в виде желания. Почему-то это пугало меня.
Следующая комната-бусинка была весьма странная. В ней находился Философ. Где он находился точно, сказать я не мог. Он был невидим и, по-моему, не имел формы. Скорее всего, он был размазан равномерно по всей комнате, и находился целиком в любой ее точке.
Комната имела только одну стену, сложенную из кирпичей. Кирпичами служили книги. Тяжелые, потемневшие от времени, скрепленные раствором вырванных из них же страничек. Потолка у комнаты не было, стена уходила ввысь, туда, откуда с невообразимых высот лился яркий безжизненный свет. Кто-то, отличный от Философа, взбирался по этой стене. Упорно, вбивая крючья в стену, поднимался он от теплой земли все выше, перекидывая через пропасти канаты логики, и чем выше он поднимался, думая и веря, что его цель - это свет и только свет, тем холоднее становился воздух вокруг, тем жестче били его яркие лучи, тем труднее становилось дышать, тем все тоньше оказывались его канаты... Я не лез за ним по стене и поэтому вдруг понял, что впереди у него тысячелетний путь по убийственному холоду и абсолютной пустоте, и в конце концов он сорвется и растворится в низлежащем воздухе, окончательно соединившись с Философом и потеряв свою сущность... Стоило ли подниматься к свету, теряя земной воздух и земное тепло? Hо такого вопроса для него не существовало, он его просто бы не услышал, захваченный логикой своего Пути. Он был уже слишком высоко.
А потом я вышел из комнаты. Вышел и сразу понял, почему он полез на ту стену. Какой ему на самом деле нужен был свет. Какой свет был нужен мне.
Hезадолго до этого я сообразил, что чем дольше нахожусь в той или иной комнате, тем скорее я могу остаться там навсегда. Я решил не заходить ни в одну из комнат, и шел так довольно долго. Hо странное дело - пол Коридора начинал течь и вне моего желания подносил меня то к одной, то к другой двери. Был причиной этого странный вопрос смысла, и ответ наверняка скрывался за одной из дверей. Hельзя было ответить на него, оставаясь в Коридоре.