Зеркало

Губайдуллин Дамир

"…Circle in the sand

Round and 'round

Never ending love is what we've found

And you complete the heart of me

Our love is all we need

Circle in the sand…"

Андрей раскрыл сумку и достал книгу Садыковой про анализ российской исправительной системы. Понятно, что сейчас не те времена, но писать такую литературу, с действительно адекватной критикой, это надо действительно ничего не бояться. И, интересно, почему решилась-таки дать интервью? Могучих взглянул на фото автора на обороте книги.

Приятная женщина. Немного раскосые глаза, подчеркивающие характерный восточный тип внешности. Черные, как смоль, волосы. Теплый, веселый взгляд темных глаз за прямоугольными очками. Обычная женщина. И откуда столько смелости? Когда шли те самые процессы в 90-х, она была еще совсем молодая.

– Интересно? — Два пальца насели на книгу сверху, опустив ее. Невысокая женщина в стильном, темно-синем брючном костюме схватила ее в руки и брезгливо поморщилась. — Фу, ужас какой! Андрей… Могучих – правильно понимаю?

— Да, здравствуйте! — Вскочил парень, нервно улыбнувшись. — Да ну, что вы, прекрасное фото.

— Да ладно. — Отмахнулась женщина и протянула руку. — Ляля.

— Что? — Не понял Андрей.

— Ляля. Ну, зовут меня так. — Рассмеялась женщина так тепло, что Могучих невольно улыбнулся в ответ. За смехом узкий разрез её глаз совсем захлопнулся. На душе как-то сразу стало тепло.

— Ааа, а то я привык: Садыкова, Садыкова, — рассмеялся Могучих. — Очень приятно, присаживайтесь.

— Ой, всю жизнь Садыкова, Садыкова! Даже муж у меня Тимерханов, а я Садыкова. Вот так люблю свою фамилию, даже больше, чем супруга, — ответила со смехом женщина и, положив сумку на стол, села. — Ну, Андрей Могучих, я так понимаю, — начинающий журналист?

— Да, так и есть, — кивнул парень. — Послушайте, а вам не страшно вот так просто ездить, ходить? Без охраны.

— Ой, — отмахнулась Садыкова. — Если бы меня действительно хотели убить, давно бы убили. Я 15 лет в браке, мне уже ничего не страшно! — Снова рассмеялась она, прикрыв рот ладонью. — И на каком курсе учитесь, Андрей?

— Пятый. Уже заканчиваю. Уважаемая, — подозвал Андрей официантку. — «Эспрессо» и…

— «Американо», двойной, — кивнула Садыкова. — Правильно, надо учиться. Знаете, как мой отец говорил? «Эта, кызым, надо ущится. Или, эта, замуж надо будет выхадить. Я вот не ущылса, и щто? На маме твоей жинился. Харашо, щто ли?» — Закончила Ляля и подняла голову, обнажив двойной подбородок. Уже не в силах сдерживаться, Андрей прыснул.

— Скажите, почему вы согласились на интервью? Раньше этим не баловали.

— Ну, слушайте, надо же когда-то начинать разговаривать! Сколько можно? Мне уже почти 40, а я все молчу. Спасибо! — Поблагодарила Садыкова, принимая кофе. — Ммм… Божественно! — Закатила она глаза, принюхавшись к напитку. — Может быть, я кого-то вдохновлю этим интервью. А вы как начинающий журналист — самый объективный слушатель. Ну, мне так кажется.

— Определенно. — Кивнул Могучих и, включив диктофон, положил его на край стола. — Мы с вами заговорили про учебу. Давайте начнем с самого начала. Какими были ваши студенческие годы?

— Так, вы помните? Никаких настоящих имен в материале! —

Подняла указательный палец вверх женщина. — Студенческие годы? Ой, слушайте! Какое-то время 90-е нас почти не касались. Ну, у меня конкретно так было. Я была занята только учебой, а родители делали все, чтобы я ни в чем не нуждалась. Я жила в квартире. Сначала в общежитии, а потом в квартире. В отдельной. В большом городе. Притом, мои родители не были богачами, они просто работали день и ночь. И я думала, что просто не имею права плохо учиться. — Улыбнулась Садыкова с ностальгией. — Приехала в большой город обычная башкирская девчонка из далекой-далекой башкирской деревни. Ходила со своей колхозной физиономией, со ртом открытым… Какие тусовки? Я даже на русском толком не говорила. — Рассмеялась женщина. — Начинала отвечать на парах, а мне кричали: «Лялька, читай по-русски!» Стыдно было! До жути. Ну, сидела, занималась. Все поправила.

— Так, а потом? — Улыбнулся Андрей, восхитившись. Акцента у Садыковой действительно почти не было. Легкий, едва заметный.

— А потом… — Стыдливо прикрыла глаза женщина и сняла очки. — Ой, ужас какой, как вспомню! Короче, потом началась студенческая жизнь. Кошмар! Например, выяснилось, что подшофе я неплохо танцую. А еще лучше — пою. У нас было нормально куражиться всю ночь, а потом утром идти на пары. Но учебу я не бросала. Успеваемость была в норме.

Но это была я. Среди моих подруг были те, кого это время действительно коснулось. У нас в комнате жили две девушки, обе боксерши: Лера Филатова и Таня Жуляева. Классные были девчонки! Спортсменки, в Союзе на КМС шли. И вот для них в 90-х в спорте все закончилось. Тренеры — кто спился, кто вообще уехал. Кружки спортивные закрылись. И пошли Филатова и Жуляева вместо олимпиады ящики на рынок таскать. Грузчиками. А вечерами боксировали, прямо в комнате. У нас еще девочка жила — Настя Кольчугина, Кольчуга. Скрипачка. Дитя — само совершенство. Глаза такие большие-большие, темные. Действительно очень красивая! И умничка. Она была нашим психологом, мы шли к ней выговориться. — Улыбка исчезла с лица женщины. — Кольчуга всегда говорила: «Вот так надо. Я помогу. Мы справимся!» Одна улыбка согревала, взгляд… ее. Чудесная девочка… — Шумно сглотнула Садыкова, вздохнув и уставившись в одну точку. — И вот боксерши ее бесили своим боксом, она их лупила нотами. А вы еще спрашиваете, как прошли студенческие годы? — Надела очки Садыкова и улыбнулась. — Андрей, мы ведь были из приличных семей. Криминал нас не касался. Веселились мы квартирах в основном. Был у нас один единственный мужчина — Володя Середкин. Сын крупного по тем временам предпринимателя. Вот у него была и машина, и квартира. Вот там мы и зависали.А в остальное время мы учились. И верили в лучшее, Андрей. — Садыкова отвела взгляд в сторону. — Люди, воспитанные на старых, честных принципах. Свобода от родителей, от прежних устоев вскружила голову. Западная музыка, шикарная… западный алкоголь… никакого контроля. Одевайся как хочешь! Слушай все, что хочешь! Мне-то уж тем более, после строгих родителей и жизни в деревне. Мы старались есть эту сладкую, безумно вкусную свободу большими ложками.

А знаете, в чем мы просчитались? Мы по-прежнему верили, что за нами — закон и справедливость. Честность. Правда и добро. Суд. Милиция.

Наша глупая наивность не позволила понять, что ничего этого тогда в стране уже не осталось.

— Когда вы начали это понимать? — Тихо спросил Андрей.

— Так получилось, что кошмар в нашей жизни начался с приездом, точнее, с возвращением Альбины Кустовой. Это давняя подруга Жуляевой, Филатовой и Кольчугиной. Она уезжала учиться в ГДР на какое-то время и в 95-ом вернулась. Нет-нет, я ни в чем ее не виню… — Устало протерла глаза, сняв очки, Садыкова. — Но все, о чем вы знаете, началось именно с ее приезда. В это время.