Zero. Обнуление
Шрифт:
— Бывшей. Очень давнишней.
Ривера покачивает головой, явно не в восторге от этого.
— И вы называете себя копом? Неосмотрительно, Кэтрин.
— Расслабьтесь. Я с ней лет двадцать не виделась.
— Тогда как заполучили гребаное авто?
— Проследила за ней до дома. А потом угнала.
— Угнали? Вы же сказали, что одолжили.
— Угнала. Так что прямой связи между нами нет. Ни следа.
— Но вы ехали на угнанной машине?
— Поменяла номера. Урок номер один. Так что ни следа.
— След есть всегда. Всегда. В тюрьмах людей, думающих, что они не оставили ни следа, как селедок в бочке.
Она ждет, пока Ривера красноречиво не пожимает плечами: мол, иначе никак. И только тогда она уступает и завязывает глаза.
— Плотнее, — велит он.
Она затягивает повязку и завязывает узлом. Темно, хоть глаз выколи.
— Хорошо, — слышит она слова Джорджа в тот момент, когда обе руки вдруг рывком заводят назад и стягивают вместе — наверное, кабельной стяжкой, и все это происходит прежде чем Кэтрин успевает воспротивиться. Она с негодованием тужится освободиться.
— Нет-нет-нет. Ни за что. Руки мне нужны. Освободите меня. Какого хера?! Джордж!
— Ну и как вам оно? Оказаться в наручниках? Вот только я был поделикатнее. Ваши бугаи ткнули меня мордой в асфальт на глазах у детей, придавив ботинком между лопаток и приставив пистолет к виску. Помните это? Вы помните это, Кэтрин?
— Полегче, Джордж. И разрежьте эту стяжку. Иначе сделки не будет.
— На глазах у моих детей. Я просил вас ради детей посадить меня в патрульную машину без шума и пыли, и я поехал бы без сопротивления.
— Что это значит, Джордж?
— Я тоже провел небольшое расследование.
— Джордж!
— Вы наводите на мой след федералов после того, как я столько сил потратил, чтобы выбросить все это из головы, так, да? У меня дочь учится в Джульярдской школе [37] !
— Джордж, я предлагаю вам миллион долларов!
— Сорок штук в день, да? Вообще-то нет; я тут прикинул, выходит всего-то по сорок долларов в день… если считать время, что я провел за решеткой, а не с детьми. Маловато как-то.
37
Джульярдская школа — частный нью-йоркский институт музыки и исполнительских искусств.
— Джордж, идея кражи машин принадлежала вам.
— Сорок долларов в день, Кэтрин. Чтобы вы могли преспокойненько уйти с двумя миллионами?
Не успевает Кэтрин попытаться спасти сделку, как снаружи слышится звук приближения и торможения больших автомобилей.
— Вы бы ни за что не справились, — говорит ей Джордж. — Вам недостает криминального ума, простите за прямоту. Это дерьмо не по вам. И на заметку: за миллион долларов я теперь даже с постели не встану.
— Вы меня сдали?
— Нет. Они видели, что до этого дойдет. Позвонили мне раньше вас. Сказали, какой-то алко-ритм предсказал это. Хер их знает. И вот вы здесь, думая, что раз вы меня арестовывали семь лет назад, нас не свяжут… Они теперь умны. Чересчур умны. Знаете, что я вам скажу: не время нынче идти в преступники.
Теперь Кэтрин слышит стук в дверь и голоса.
— Кстати, замечательно выглядите, — добавляет он. — Боже, как же здорово было повидаться!
24 дня 5 часов
Ночи холоднее и темнее она в жизни не знала, хотя на своем веку повидала такого — мало не покажется. В какой-то момент она пробуждается с пересохшим горлом и спутанным сознанием в предрассветном сумраке. Теперь или пан, или пропал. Она делает глубокие вдохи, позволяя пузырю паники в груди лопнуть и рассеяться. Телефон еще там, наверху, но вряд ли поймал сигнал, иначе уже кто-нибудь подоспел бы, — значит, пиши пропало и начинай сначала.
Она выворачивает карманы. При ней блокнот, деньги, овсяный батончик на меду и браслет выживания. Браслет она купила в последнюю минуту. Увидела целую груду таких браслетиков флуоресцентных цветов в коробке рядом с кассой, закупая походное снаряжение, и докинула один к груде своих покупок, не задумавшись и на наносекунду. Десять долларов. Даже не прочла листок с инструкцией, просто сунула его в карман по команде «Обнулиться!» и забыла.
Раскрывает его. Отрезок цветной веревки, рыболовная леска и крючки в стальном конвертике размером с почтовую марку, штуковина вроде толстенького ключа — вроде бы для разжигания огня, если у тебя нет славной коробочки водостойких спичек в кофре, лист полиэтилена, скатанный и просунутый в полое нутро шнура, и бритвенно-острый мини-нож. Сев, она задумывается. Веревка слишком дешевая и короткая, чтобы вытащить ее отсюда. Рыболовный крючок маловат, чтобы заменить кошку. Лезвие?.. Ну, тоже выход. Но первым делом — вода.
Она пускается вдоль стены, отыскивая сырые места, потом превращается в шахтера, копая землю лезвием, пока не доходит до места, где вода начинается скапливаться в земле лужицей. Устраивает в грязи подобие желоба, направляя капли в чашу, выстроенную из выпавших кирпичей и выстеленную листом полиэтилена.
Вода начинает собираться, и Кейтлин не может отвести от нее глаз. Когда набирается целый дюйм, наклоняется и пьет. На вкус как компост. Как еще один день жизни. Как крушение надежд. Покончив с созерцанием, ожиданием и питьем трижды, она осознает, что снова способна мыслить не только об этой яме. Думает о Уоррене. Об участи несметных миллионов страждущих. О горестях мира, обычно донимающих Кейтлин Дэй. Бостонский синий чулок. Библиотекаршу, сверхумную полоумную. Эти тревоги уменьшились и, следуя закону перспективы, ушли к горизонту, чтобы их заслонил первый план воды, воздуха, еды или необходимости сделать еще вдох, пережить еще день. Съедает половинку батончика. Думает о тропе, которой ходила к речушке. О следах шин. О тех, кто их оставил. Вопли не сработали. Попытка расслышать хоть какой-то звук, изданный человеком, не сработала. Телефон не сработал. Почтового голубя или сигнального барабана у нее нет. Может, дымовые сигналы?
Пожалуй, не такая уж безумная идея. В отсутствие лучшей Кейтлин отпиливает лезвием корешки, использует странички из блокнота для растопки. Через два часа, дрожа от изнеможения, наконец-то разжигает хилый костерок. Дым валит клубами, вызывая у нее кашель и рвотные спазмы, но Кейтлин видит, что дым делает то, что не под силу ей, — спиралью взбирается кверху. Теперь ее работа сводится к поддержанию огня, сколько удастся. Женщина. Хранительница очага. Снова пьет. Доедает остатки батончика.