Женька - раз, Женька - два...
Шрифт:
Он неудобно привалился плечом. Мешал планер, мешали Женькины руки, крепко обнимающие отца, мешало чувство какой-то обиды и стыда за то, что его сейчас пожалели и потому обняли…
Голосисто и тягуче запел горн.
— Пап, нам обедать пора, — сказала Женька-два. — Ты подождешь? — она просительно заглянула отцу в глаза.
— Разумеется, сеньорита, — почтительно-серьезно поклонился Евгений Иванович и добавил, обращаясь к мальчику. — Нам ведь еще предстоит провести летные испытания? Верно?
Тот молча кивнул. Возникшая
— Ну, топайте, — легонько подтолкнул детей Евгений Иванович.
Они убежали, взявшись за руки. А он, присев на край стола, закурил. Как все трудно, непросто… Он думал, что придет к Женьке и скажет: «Принимай отца, сын!» или что-нибудь другое, такое же ясное и понятное. И не сказал, не смог. Он обнаружил, что боится этого мальчугана, чужого и близкого одновременно. Он не знал, как говорить с этим серьезным маленьким человеком, таким самостоятельным уже и гордым.
— Женя, ты?! — в голубом проеме беседки стояла недоумевающая Людмила Петровна.
Некоторое время они растерянно смотрели друг на друга. Евгений Иванович вскочил, зачем-то спрятал сигарету за спину, торопливо заговорил:
— Понимаешь, полет отменили… Грозовой фронт на трассе… Я лечу вечером.
Людмила Петровна молчала. Он стоял перед ней, как нашкодивший школьник, и оправдывался, и конечно, лгал.
«Зачем он это делает?» — вяло подумала она и, опустившись на скамейку, заплакала. Все напряжение последних часов, вся тяжесть и боль, так внезапно навалившихся на неё и не отпускавших ни на минуту, прорвались вдруг слезами.
— Перестань, Люся!.. Что ты!.. Сейчас придут дети, увидят, — Евгений Иванович понимал, что ей нужны сейчас не слова, но чувство обиды на жену, её недоверие и нежелание понять лишали слова смысла и делали их непроизносимыми для него.
Людмила Петровна плакала, но слезы не приносили облегчения. Только боль переместилась в глаза, и, казалось, невозможно оторвать от них руки, не причинив еще большую боль.
5.
Не допив кофе с молоком, не дожидаясь, когда построится отряд, Женька-два, прискакивая на одной ноге, неслась из столовой. Еще издали она увидела, что отец не один. «Ой, мамочка приехала!» — подбежав ближе, обрадовалась она.
Женька свернула с дорожки и через заросли акации пробралась к самой беседке. Там, в зеленой стене, была проделана лазейка, и она собиралась проникнуть через неё внутрь. Женька представила лица родителей, когда она «свалится им на голову», и хихикнула. Вдруг она услышала голос матери, прерывающийся, гневный:
— Я ненавижу эту женщину, ненавижу!.. До чего дошло: унижаешься, обманываешь!.. Врешь, как мальчишка!
— Люся, перестань! — отец говорил тихо и виновато.
— Кто тебе этот мальчик?! Этот Женя Сергеев? Он чужой тебе, понимаешь, чужой!
— Он мой сын…
— Что ты знаешь о нем? Откуда он?.. Подумаешь, фотография! Мало ли, где мальчишка её взял! —
— Он мой сын! — повторил отец.
— А мудрая твоя Лиля, — мать почти кричала, — подыгрывает ему, подарки возит из экспедиции, собак, белок разных. Вместо того, чтобы правду ребенку рассказать!
— Какую правду?! — голос отца тоже стал резким. — Какую?! Что я — негодяй и подлец?.. Бросил сына до его рождения? Обманул его мать?.. Что ни разу не написал, не узнал, хотя должен был, должен!..
— Хороших не бросают!
— Замолчи, прошу!
Женьке стало страшно: она никогда не слышала, чтобы мать и отец так разговаривали. Она не могла понять, с чего это вдруг папа называет Женьку-раз сыном?..
Снова заговорила мама, на этот раз жалобно и горько:
— Женюшка так привязана к тебе… Не может дождаться тебя из рейса… А ваши музыкальные вечера, лыжи, лес?.. Как представлю, что всему может придти конец, сердце останавливается!
Женька заморгала часто-часто, на глаза навернулись слезы.
— Перестань! — голос отца прозвучал устало. Запахло дымом: он закурил. — Людмила, уезжай! Дети не должны видеть тебя в таком состоянии.
— Я одна не поеду.
— Хорошо, поедем вместе, — отец говорил терпеливо, так, как разговаривал обычно с ней, Женькой, когда она капризничала.
Девочка услышала, как простучали каблучки матери по деревянному полу беседки, а потом мягко зашелестела трава.
Она выскочила из укрытия.
— Мама! Мама! Подождите, я — с вами!
Людмила Петровна вздрогнула, испуганно взглянула на мужа. Женька подбежала и, заглядывая то одному, то другому в глаза, заговорила, захлебываясь словами от бега и волнения:
— Ну, папочка! Ну, мамочка! Ну, пожалуйста! Я поеду с вами! Я не останусь! Я поеду!
— Что еще за фокусы? — нахмурился Евгений Иванович.
Женька стояла, опустив голову, медленно закручивая в трубочку и распуская подол платья.
— Доченька, что случилось? До конца сезона всего неделя, — Людмила Петровна освободила платье из рук дочери и слегка притянула её к себе.
Женька вдруг обняла её за шею, прижалась и прошептала, едва размыкая губы:
— Я слышала… Я знаю… Не оставляйте меня, я не хочу!..
Людмила Петровна молчала, и девочка, почувствовав в этом молчании растерянность матери, снова начала просить, обращаясь теперь только к ней.
— Мы не отпустим его, не отдадим! Вот увидишь! Мы вместе… Он хороший, самый лучший! Папа любит нас!
— Что ты, родная моя, успокойся! Никто не собирается его отнимать!
— Хватит, — шагнул к ним Евгений Иванович. Он решительно отставил дочь в сторону. — Ты останешься здесь столько, сколько нужно. Поняла?.. Людмила, пошли!