Жиган
Шрифт:
Повисла угрюмая тягостная пауза.
– Кокану маляву надо отогнать, – сказал наконец Карзубый.
Кисель растерянно взглянул на сокамерников.
– Так ведь они с Толиком Рваным… это… вроде как на ножах.
– А твое какое дело? – возразил Карзубый. – Оба они авторитеты. Ты блатной, к кому хочешь, к тому и иди.
– Толик Рваный говорит, что Кокан – сухарь.
– Не нам решать. Кокан Бутыpской тюрьмой признан. Что тебе еще надо?
– Толик Рваный говорит, что в Бутыpке сейчас лаврушники, своих сухарей одного за другим
– Захлопни пасть! – обозлился Карзубый.
– Ты чего? – понуро протянул Кисель. – Это же не я. Это хата базарит.
– А ты и лопухи развесил. Мало ли что базарят. Садись за маляву.
– А чего я?
Глаза Карзубого полыхнули бешеным огнем. Еще час назад в этой камере не то что Люська, блатные не смели ему перечить. Теперь все изменилось.
Карзубый угрожающе встал, замахнулся на Киселя пятерней с растопыренными пальцами.
– Ты че, ты че? – перепуганно завопил Кисель. – Я же просто так, мне не в падлу.
Восстановив свое пошатнувшееся в глазах сокамерников реноме, Карзубый опустился на нары.
– Может, лучше сами подляну на подляну устроим? – спросил Шкет.
Из-за тряпки, прикрывавшей лицо, голос его звучал глухо, будто из могилы.
– Тебе мало? Так я добавлю.
Кисель извлек из-под наp огрызок карандаша и клочок бумаги.
– Чего писать-то?
– Погоди, дай минуту подумать, – сказал Карзубый, наморщив лоб.
Потом он неожиданно выпалил:
– Падла, псом меня обозвал. Я что, мент поганый? Нет, за это надо платить… Пиши: «Мир дому твоему, Кокан…»
Глава 4
– Я смотрю, у вас конфликты начались. – На губах капитана Дубяги поигрывала легкая улыбочка.
Этот вопрос вывел Константина из состояния рассеянной задумчивости. Уже несколько минут он сидел на стуле перед следователем, ожидая, пока Дубяга закончит дописывать какую-то бумагу.
Вначале он нервничал, ему хотелось спросить: «Зачем вызывали, гражданин начальник? Чтобы мурыжить перед собой, как пацана?»
Очевидно, капитан Дубяга именно на это делал психологический расчет. Он долго и аккуратно выводил буквы, думал, теребил ручку, заглядывал в папку. Но вывести из себя обвиняемого ему так и не удалось. Панфилов погрузился в состояние апатичного ожидания.
– Я говорю: с сокамерниками не поладили?
Дубяга приложил ручку к скуле.
– А, вы об этом? – равнодушно сказал Константин. – Споткнулся.
– Что-то я не припоминаю, чтобы у нас в камерах были ступеньки, – откровенно засмеялся Дубяга.
– Странный у нас какой-то допрос получается, – отвернувшись, сказал Константин.
Дубяга предпочел не заметить, что обвиняемый разговаривает со стеной.
– А это вовсе и не допрос, – почти ласково сказал он. – Хотелось поговорить с вами по душам.
– Ну да, – мрачно усмехнулся Константин. – С кем же еще, кроме следователя, разговаривать по душам?
– Вот именно, –
– Угу… Вождь и учитель…
– Прекрасно, что вы смогли сохранить в этих тяжелых условиях чувство юмора. Кстати, как вам условия в следственном изоляторе?
– Нормально.
– А многим здесь не нравится.
– Это их дело.
Дубяга оценивающе посмотрел на Панфилова и принялся барабанить пальцами по столу.
– Я выполнил вашу просьбу. Вашей матери сообщат, что вы у нас. Впрочем, это наша обязанность… – Он заглянул в папку и добавил: – Константин Петрович.
Наверное, Дубяге таким образом хотелось подчеркнуть доверительный характер разговора. Но Константин промолчал, внешне никак не прореагировав на слова следователя.
– Значит, с соседями по камере вы уже познакомились. Мне кажется, они вам не понравились.
– Креститься надо, когда кажется.
– Зря вы так, Константин Петрович, – наставительно сказал Дубяга. – Я ведь к вам со всей душой. Да… А ведь Булатов по кличке Карзубый и его компания – вовсе не худшие люди в нашем следственном изоляторе. Вы о прессовке ничего не слышали, Константин Петрович? О шерстяных хатах и тому подобном?
– Нет.
– Вот нас, сотрудников правоохранительных органов, ваша братия часто необоснованно обвиняет в применении недозволенных методов. А ведь мы еще очень мягко с вами обходимся. Партия, знаете ли, не позволяет. Что ж, времена необоснованных репрессий ушли в прошлое. Но я вам честно скажу, – его спокойное лицо нервно передернулось, – моя бы воля, я бы вас… в бараний рог скрутил. Миндальничаем, зачем-то на разговоры по душам вызываем.
– Что вам от меня надо? – Панфилов прервал словоизлияния Дубяги.
Искры блеснули в глазах следователя.
– Кто тебе помогал?
– Я что-то не заметил, когда мы перешли на «ты».
– Я смотрю, культура из тебя так и прет, – со злой насмешкой произнес Дубяга. – Ладно, кто вам помогал, Панфилов?
– Вы о чем?
– Где взял дубликат ключа? – Дубяга снова перешел на «ты».
– Сам сделал.
– Допустим. Кому собирался сбывать похищенное?
– Я же говорил вам, – с ударением на последнем слове сказал Константин, – еще на первом допросе. Машину взял по глупости, решил покататься. Никому сбывать не собирался.
– Значит, по глупости украл у хозяина автомобиля ключ, сделал слепок, потом ключ вернул, со слепка смастерил дубликат и в пять часов утра отправился угонять машину, чтобы покататься. Я все правильно понял?
– Как хотите, так и понимайте, – пожал плечами Константин.
– Все это туфта, выражаясь вашим языком. Горбатого лепишь, Панфилов? Ты жизнью рисковал, когда от милиции уходил. Зачем?
– Люблю рисковать. Еще с Афгана.
– На свое героическое прошлое напираешь?
– Вы спросили, я ответил, – не вдаваясь в подробности, сказал Панфилов.