Живым не брать
Шрифт:
Осторожно ступая по паласам, Макс прошел в гостиную. В свете, проникавшем в дом сквозь окна, шкаф, в котором хранились нэцкэ, призрачно мерцал до блеска протертыми стеклами.
Макс осмотрел место предстоявшей работы. Поправил на руках нитяные перчатки. Вздохнул и принялся за дело. На все про все у него ушло четверть часа, и пять тяжелых гладко отполированных фигурок улеглись в глубоких карманах.
Обратный путь Макс проделал уверенно и легко. Шагал он через поле и все время улыбался. Пять фигурок — пять штук баксов. Первый же япошка, с носом пыпочкой и узкими глазками, увидев
Кто и когда его вычислил, Макс так никогда и не узнал. Но события рухнули на него снежной лавиной, и все закрутилось в бешеном темпе.
Закон не всегда справедлив и не ко всем одинаково строг. В этом Макс смог убедиться на личном опыте.
Поначалу неотвратимость возмездия явилась Максу в виде огромного черного ботинка с толстой подметкой, подбитой железной подковкой, со шнуровкой и высокими берцами. Группа захвата ворвалась внутрь дачи военкома со стремительностью слонов, сметавших все на своем пути.
— Всем лежать!
Команду проорало несколько зверских голосов, и таких яростных, словно в помещении скрывалась банда головорезов. Антонина Анатольевна шарахнулась к стене и вжалась в угол. Вика, пискнув, как заяц, полезла под стол. Они обе ничего не понимали и страшно перепугались людей в черных масках с черными автоматами в руках. Один Макс знал — это берут его. Короткие тупорылые «калаши» смотрели ему в глаза. Команда «Ложись!» предназначалась ему одному.
Макс как стоял, так и рухнул на спину. И в тот же миг ботинок, большой и крепкий, с потертой подметкой и блестящей подковкой мелькнул перед глазами, и широкий носок врезал Максу под ребра. Боль пропорола тело, из груди вырвался утробный стон.
Завизжала тонко и протяжно мадам военкомша. Она видела, как ботинок влип в бок Макса и тело его, распростертое на полу, дернулось. Это никак не вязалось с правами человека и демократическими свободами граждан России.
— Не надо! Не бейте!
— Молчать! — заорал свирепый голос.
— На живот! Ноги в стороны! — проорал команду второй.
И новый удар в бок тряхнул тело Макса.
Его увели к «воронку» под усиленным конвоем. Уже через час в областном следственном изоляторе с тяжелым стуком открылась железная дверь камеры номер два. Аккуратный, но мощный пинок в поясницу вбил Макса внутрь бетонного узилища. Дверь снова грохнула, отсекая темницу от света и мира.
На шконке — двухъярусных нарах — сидели трое.
На первом этаже два мужика с опухшими физиономиями — лысый с большой родинкой ото лба до макушки и сине-густым фингалом под левым глазом и другой — плюгавенький кривоносый с красным румпелем, который чья-то сильная рука свернула к правому плечу.
На втором ярусе, свесив ноги вниз, устроился худолицый средних лет мужчина, не похожий ни на бомжа, ни на урку. Но Макс сразу понял: правит порядок в этой киче именно он.
— Так, — сказал худолицый, — ещё один допрыгался.
Два других — лысый и кривоносый — угрюмо молчали.
— За что? — спросил худолицый, и Макс,
— А, мура! — В голосе Макса не звучало ни испуга, ни сожаления, ни раскаяния. — За кражу.
— Что же взял?
— А, мура. Дачу потряс у фраера.
— Жалко, — сказал худолицый.
— Что жалко? — Макс не понял.
— А то, что меня там не было. Я бы тебя ухайдакал.
— За что? — спросил Макс и тут же, как ему показалось, нашел верный ответ. — За то, что попался?
— Нет, за то, что воруешь.
Макс отвесил челюсть: что этот тип с крыши рухнул на нары или как? Сам сидит, парится, а кого-то ещё осуждает. Надувшись, он прошел к шконке и сел.
Спал Макс на твердых досках, положив под ухо кулак. Рядом, то и дело заставляя просыпаться, храпел Лысый, а чуть дальше, издавая громкие звуки, похожие на небольшие взрывы, спал Кривоносый.
Утром дверь в обезьянник открылась, и мент-разводящий выкликнул:
— Борисов, на выход.
Худолицый поднялся и вышел.
— Кто он? — спросил Макс, обращаясь к соседям по камере.
— Фраер, — объяснил Лысый.
— А за что же припух?
— Сука. Двух деловых замочил. Я бы его руками порвал.
«Я бы порвал», прозвучало грозно, но почему он этого ещё не сделал, хотя они уже двое суток сидели в одной камере, лысый объяснять не стал. А ведь пытались. Об этом Макс узнал позже.
Два старых уголовника — не авторитеты, а так — ракло — средний слой криминала, возжелали сразу же показать фраеру Борисову, появившемуся в камере, где его место. И оба тут же оказались под нарами. Один с фонарем под глазом рухнул в нокаут. Второй согнулся пополам и встал на колени, после прямого удара поддых.
Видимо чего-то подобного дежурившие в изоляторе милиционеры ждали. Когда уголовники оказались на полу, дверь открылась, и внутрь вошел суровый сержант.
Посмотрел на Борисова, спросил:
— Помочь не надо?
Менты, как сказал Максу Лысый, относились к Борисову с нескрываемым сочувствием. Всем им в душе нравилось то, что он сделал, и если бы вопросы посадки и освобождения правонарушителей милиция могла решать простым большинством голосов, Борисов уже бы давно услыхал команду: «На выход, свободен!»
Борисов был местный, как ещё говорили — свой, кержак. После школы попал в армию, под фанфары загремел в Афганистан отдавать интернациональный долг, который у кого-то там взяли советские лидеры Брежнев и Горбачев. Назанимали они должно быть много, потому как страна, куда запятили сержанта Борисова, была нищей, и выплачивать неведомый долг Борисову пришлось своей собственной кровью. Под Хостом в поганой дыре на востоке афганских гор он был тяжело ранен. Почти два года скитался по военным госпиталям, перенес три операции. Вернулся домой. Бедствовал. Поселился в деревне у бабушки. Начал хозяйствовать. Ишачил как папа Карло. Поднял дом. Завел корову. Отрыл на участке пруд. Запустил рыбу. Выкрутился. Заимел деньги. И тогда у кого-то на Борисова вырос зуб. Его взяли на учет рэкетиры, считавшие, что после налоговых государственных органов вторыми могут снимать пенку с чужих доходов.