Жюль Верн
Шрифт:
— Приступим к уроку, — возгласил учитель. — Задано повторить образцы народной поэзии. Жюль Верн, — обратился он к соседу Пьера, — нам всем очень хочется послушать тебя. Не правда ли?
Всем сидящим в классе было безразлично, кого слушать: Жюль Верн так Жюль Верн, пожалуйста. Во всяком случае, минут десять уже прошло. Жюль Верн проканителится с четверть часа, он на это мастер. Учитель будет слушать, вносить поправки, потом скажет речь по поводу красот французского языка, — смотришь, и ещё полчаса набежит, а там и звонок. А завтра день лёгкий: гимнастика, пение, рисование, география.
Жюль
— Мы ждём, — сказал учитель. — Неужели, кроме «гм», ничего другого так и не услышим? Не может быть!
— Я очень хорошо знаю образцы народной поэзии, только того, что я знаю, недостаточно для…
— Недостаточно для… для чего? — вкрадчиво пропел учитель, подходя к Жюлю так, как это делает тигр, когда он намерен напасть на беспечного охотника, — несколько сбоку… От учителя пахло, как от клумбы с цветами.
— Недостаточно для большого успеха, — договорил Жюль, опуская глаза.
— Ты хочешь большого успеха? — нараспев произнёс де Ляфосс. — Это что-то новое. Неслыханное!
— Да, хочу большого успеха, — упрямо повторил Жюль, — После того, как мы узнали о сочинении Пьеpa Дюбуа, стыдно получить обыкновенное «хорошо». Я тоже имею право на похвалы и внимание всего класса.
— Кто же и что тебе мешает? — спросил учитель.
Жюль вздохнул. Были в этом вздохе боль, тоска и очень много страдания, — следовало прислушаться к этому вздоху.
— Я очень плохо знаю то, о чём вы спрашиваете меня сегодня, — бесстрашно проговорил Жюль. — Я должен в этом признаться. Разрешите сесть.
И, не дождавшись разрешения, сел за парту.
Все ученики, затаив дыхание, стали следить за тем, что будет дальше, что сделает учитель. Он не отличался добросердечием и всегда сурово наказывал малейшее непослушание и вольность. Как он поступит сегодня? Жюль — один из первых по французскому языку, — что это с ним и почему так болезненно морщится его сосед — Пьер Дюбуа?
Анри де Ляфосс вынул из кармана платок, отёр лицо, лоб, затылок, подкинул платок, поймал, рывком сунул его за манжету на левой руке и решительными шагами направился к своему столу. Здесь он остановился, повернул голову вправо, словно прислушиваясь к чему-то,
Жюль сидел, опустив голову; он тяжело, порывисто дышал, и на душе у него было неспокойно и легко в одно и то же время: неспокойно потому, что всё сложилось так, как оно сложилось, и легко потому, что он поступил так, как следовало, как нужно было. Пусть его накажут, пусть все думают, что он и в самом деле плохо приготовил урок. Жюль на крохотном опыте своей жизни знал, что такие мелочи скоро забываются, но никогда не забудется поступок великодушия и чести, никогда не сотрётся в памяти школьных товарищей нечто такое, что связано с характером, с поведением человека, сказавшего А и потому обязанного произнести и все остальные буквы алфавита…
«Я выручил товарища, мне от этого плохо, я не должен поправлять это плохое за счёт успеха товарища», — размышлял Жюль, и эти размышления облегчали его и даже радовали.
Что же происходило с учителем? Он захлопнул журнал, резко отбросил его в сторону; журнал скользнул и упал на пол. Подбежал дежурный и поднял его. Учитель поднялся со стула, костяшками согнутых пальцев оперся о стол и трагическим голосом, искусно поднимая и опуская его в нужных местах, проговорил:
— Мой дорогой Жюль Верн! Твой ответ и последовавшая за ним демонстрация возмутили меня до глубины души! Одной плохой отметки я нахожу недостаточно. Чрезвычайно недостаточно! Я очень прошу тебя побеспокоить твоего отца, как это ни грустно для меня. Иными словами, прошу тебя завтра же прийти в школу вместе с высокоуважаемым месье Пьером Верном…
Он сделал длительную паузу, глядя на сидящих перед ним учеников так, как актёр смотрит на ряды партера.
— Иногда позволительно, — продолжал он с тем же декламаторским пафосом, — вовсе не знать урока, за это полагается самый низкий балл, но непозволительно садиться на место, не получив на то разрешения. Вы сами слышали, каким тоном было сказано: «разрешите сесть». Не тоном просьбы, а тоном утверждения, — да, да! Вот, дескать, я сажусь, но… Это демонстрация! Незнание урока плюс демонстрация! За это полагается…
Он уже устал. Он никогда так много не говорил за один приём. Он был мастером «полувздоха», как отзывались о нём балагуры из Нантского клуба. Он опять достал свой платок, пустил волну благоухания и, никак не употребив его, снова заложил за манжету.
— За это полагается личная беседа с отцом провинившегося, — продолжал он. — Провинившийся, таким образом, наказывает своего отца, отрывает его от дела, огорчает его. Что поделаешь, иначе нельзя. Итак, ты понял меня, Жюль?
Жюль глубоко вздохнул.
Все товарищи смотрели на него.
Жюль встал и вежливо, как полагается, ответил:
— У меня отличная память, месье де Ляфосс. Я охотно исполню вашу просьбу, накажу моего отца. Кстати, он завтра свободен. Он с удовольствием поговорит с вами. Разрешите сесть?
Учитель долго молчал. Он закрыл глаза и, видимо, о чём-то думал. Наконец последовал ответ:
— Стой так до конца урока!
Где-то, совсем близко от той парты, за которой стоял Жюль, булькнул звонок, возвещающий конец урока…