Жюльетта

де Сад Маркиз

– Неужели человеческие законы так чудовищно несправедливы, Нуарсей? В одном тюремном каземате гниет невинная Год, а злодейка Жюльетта выходит из другого, обласканная фортуной.

– Так и должно быть, таков общий порядок, сладость моя, – рассмеялся Нуарсей. – Несчастливым суждено быть игрушкой в руках богатых и удачливых, законы Природы гласят, что одни люди подчиняются другим, и слабый обязан склонить голову перед сильным. Взгляни на этот мир, на законы, управляющие им: тирания и несправедливость – вот единственные устои любого порядка, и его первопричина может питаться только злом.

– Ах, друг мой! – с восторгом сказала я. – Узаконив в моих глазах

все преступления, дав мне в руки все необходимые средства для их совершения, вы наполнили мою душу блаженством, спокойствием и… исступлением, таким исступлением, которое я не в силах выразить словами. И вы ещё не хотите, чтобы я отблагодарила вас?

– – За что? Ты ничем мне не обязана. Я люблю зло и всегда буду пользоваться другими людьми, чтобы творить его. В данном случае, как и всегда, я законченный эгоист.

– Но должна же я доказать вам свои чувства за все, что вы для меня делаете…

– Тогда твори как можно больше зла и не скрывай его от меня. . – Скрывать зло от вас? Никогда! Преданность моя будет безграничной, вы будете хозяином моих мыслей и всей моей жизни, каждое моё желание будет известно вам, я буду делить с вами все свои радости… Однако, Нуарсей, я хотела бы попросить вас ещё об одном одолжении: та женщина, приятельница Любена, что предала меня, – она не на шутку меня разгневала, и я жажду мести. Эту тварь надо наказать. Вы сможете это устроить и как можно скорее?

– Дай мне её имя и адрес, и завтра же мы засадим её за решетку. Там она и останется на всю жизнь. Между тем мы подъехали к дому Нуарсея.

– А вот и наша Жюльетта, – так Нуарсей сказал своей жене, которая хранила холодный и сдержанный вид. – Она снова с нами, живая и невредимая. Это прелестное создание оказалось жертвой клеветы, она самая прекрасная девушка в мире, и я убедительно прошу вас, мадам, по-прежнему оказывать ей почтение, какого она, по ряду известных вам причин, вправе от вас ожидать. – «Великий Боже!» – подумала я, заново обосновавшись в своих роскошных апартаментах, и ещё раз мысленно обозрела блестящее положение, которое меня ожидало, и, оценив в уме богатства, коими мне предстояло владеть, ахнула от восторга.

Передо мной открывалась сказочная картина! Фортуна, Провидение, Судьба, Бог, Универсальная Идея – кто бы вы ни были, какое бы имя ни носили, – если вы таким способом наказываете человека, который посвятил себя пороку, то как можно отказаться от этого пути? Итак, решено – выбор сделан. А вы, восхитительные страсти, которые идиоты осмеливаются называть преступными, отныне вы будете моими богами, единственными моими божествами, единственными жизненными принципами и моим кодексом чести! Пока я дышу, пока бьется моё сердце, я буду идти за вами. Мои служанки приготовили мне ванну. Я провела в ней два часа, ещё два – за туалетом и, свежая, как утренняя роза, явилась на ужин к министру. И мне сказали, что я выгляжу прекраснее, чем солнце, чей свет на два дня украла у меня кучка презренных и жалких негодяев.

Книга вторая

Господин де Сен-Фон, пятидесятилетний вельможа, в высшей степени одаренный живым остроумием, интеллектом и двуличием, был по характеру чрезвычайно коварный, жестокий и бесконечно тщеславный человек. Помимо всего прочего он обладал непревзойденным искусством грабить Францию и раздавать налево и направо предписания об аресте, которые очень выгодно продавал и которыми часто пользовался сам, подчиняясь велениям

своей неуемной фантазии. В ту пору более двадцати тысяч человек обоего пола и разного возраста по его воле томились в тюрьмах, которыми было нашпиговано королевство. «Среди этих двадцати тысяч душ, – однажды признался он мне с небрежной улыбкой на губах, – нет ни одного виновного». Когда мы подъезжали к его дому, Нуарсей предупредил меня, что на ужине у министра будет ещё один человек – господин Дальбер, верховный судья парижского парламента.

– Ты должна, – прибавил он, – проявить максимальное почтение к этому господину, потому что именно он решил твою судьбу не далее, как двенадцать часов тому назад, и спас тебе жизнь. Я просил Сен-Фона пригласить его сегодня, чтобы ты имела возможность отблагодарить своего избавителя.

Не считая мадам де Нуарсей и меня, сераль троих мужчин составляли ещё четыре очаровательных девушки. Все они, как того требовал Дальбер, были девственницы. Самую юную звали Аглая; это была тринадцатилетняя золотоволосая прелестница. За нею следовала Лолотта, красивая и румяная, как Флора, – в самом деле, я редко встречала такое жизнерадостное и цветущее создание; ей едва исполнилось пятнадцать. Анриегте было шестнадцать, и она сочетала в себе больше прелестей, нежели те, кого изобразил художник под именем Трех Граций. Самой старшей была семнадцатилетняя Линдана – великолепного сложения, с чудесными глазами, от взгляда которых сладко замирало сердце.

Кроме них, в распоряжении троих распутников были шестеро юношей от пятнадцати до двадцати лет; они прислуживали за столом обнажёнными, и волосы их были зачесаны на женский манер. Иными словами, каждый либертен имел четыре предмета для утоления своей похоти: двух женщин и двух мужчин. Впрочем, никого из этих бессловесных существ ещё не было, когда Нуарсей ввел меня в салон и представил Дальберу и Сен-Фону. Они поцеловали меня и, любезно поболтав со мной четверть часа, объявили в один голос, что рады иметь в своем обществе столь прелестную и приятную в беседе даму.

– Это юное существо, – торжественно произнес Нуарсей, поглаживая мою голову, – желает засвидетельствовать свое безусловное послушание и безграничную благодарность тем, кто спас ей жизнь.

– Да, было бы очень жаль, если бы она её лишилась, – заметил Дальбер. – Недаром Фемида носит на глазах повязку, и вы согласитесь со мной, что нашим судьям также не мешает прикрыть свои глаза, когда они решают судьбу столь обольстительного создания.

– Я обещал ей пожизненную и самую полную безнаказанность, – вставил Сен-Фон. – Она вольна делать все, что пожелает, ничего и никого не опасаясь. Независимо от тяжести проступка она будет находиться под моей личной защитой, и я поклялся жестоко отплатить тому, кто осмелится испортить её удовольствие или хотя бы помешать ему.

– Если позволите, я тоже дам такую же клятву, – ласково улыбнулся мне Дальбер. – Более того, завтра же она получит от королевского судьи документ, заранее отменяющий любое судебное преследование, которое может быть возбуждено против неё в нашем королевстве, потому что я никак не представляю её в роли обвиняемой. Однако, Сен-Фон, у меня ещё более смелые замыслы. До сих пор мы занимались тем, что закрывали на преступления глаза, но не кажется ли вам, что давно пора поощрять их, вдохновлять на них? Я бы хотел, чтобы вы установили вознаграждение для Жюльетты за злодеяния, которые, надеюсь, она готова совершать: что-то вроде пенсии, скажем, от двух до двадцати тысяч франков в зависимости от серьезности поступка.