Жюльетта
Шрифт:
– Я думаю, Жюльетта, – улыбнулся мне Нуарсей, – ты только что получила самые надежные на свете гарантии, поэтому можешь дать волю всем своим страстям с непременным условием, что мы будем о них знать. Должен признать, господа, – продолжал мой любовник, прежде чем я успела ответить, – что вы употребляете на благие дела власть, данную вам законами и монархом нашей благословенной страны.
– Да, мы делаем все, что в наших силах, – скромно отозвался Сен-Фон. – Тем более, что стараемся только для себя. Наш долг состоит в том, чтобы сохранять и преумножать благосостояние подданных короля; так разве не выполняем мы его, заботясь о самих себе и об этой неотразимой девочке?
– Позвольте мне добавить, – вставил Дальбер. – Когда мы получали свою власть, нам не было сказано, что мы обязаны
– Однако, – продолжал Нуарсей эту тему с единственной целью дать своим друзьям возможность блеснуть остроумием, – укрывая от правосудия виновного и наказывая невинного, вы приносите обществу скорее зло, нежели добро.
– Абсолютно не согласен с вами, – возразил Сен-Фон. – Напротив, зло делает счастливыми гораздо больше людей, чем добро, следовательно, я намного лучше служу общественному благу, защищая порочного человека, нежели вознаграждая добродетельного.
– Фу! Подобные аргументы уместны разве что в устах подлецов и негодяев…
– Дорогой мой, – вмешался Дальбер, – ведь это ваши собственные аргументы, и вам не к лицу оспаривать их.
– Сдаюсь, сдаюсь – улыбнулся Нуарсей, разводя руками. – Ну а теперь, после столь веселой беседы, можно и заняться делом. Вы не хотели бы немного развлечься с Жюльеттой, пока не подойдут остальные?
– Нет, – ответил Дальбер. – Я не сторонник уединенных утех. В подобных делах мне совершенно необходимы помощники, так что я уж лучше потерплю и дождусь, пока соберется вся компания.
– Что до меня, – откликнулся Сен-Фон, – я с удовольствием приму предложение Нуарсея. Пойдемте со мной, Жюльетта, мы скоро вернемся.
Он завел меня в будуар, закрыл дверь и попросил раздеться. Пока я снимала с себя одежду, он принялся рассуждать:
– Я слышал, что вы очень податливы и послушны. У меня несколько странные желания – не отрицаю этого, – но вы же умница. Я оказал вам неоценимую услугу, я могу сделать ещё больше: вы порочны и мстительны, и это очень хорошо. – Он протянул мне шесть lettres de cachet [Королевский указ о заточении без суда и следствия.], в которые оставалось лишь вписать имена людей, которых я пожелаю отправить за решетку на любой неопределённый срок. – Считайте, что это ваши игрушки, и можете с ними позабавиться; а вот этот бриллиант стоимостью около тысячи луидоров будет платой за удовольствие, которое вы мне доставили сегодняшним с вами знакомством. Что? Нет, нет, дорогая, оставьте его себе – он ваш, к тому же он ничего мне не стоил. Деньги на покупку этой вещицы взяты из государственной казны, а не из моего кармана.
– О, Господи, ваша щедрость смущает меня…
– Она будет ещё больше. Я хотел бы видеть вас в своем доме. Мне нужна женщина, которая ни перед чем не остановится. Время от времени я даю обеды, и вы мне кажетесь идеальным человеком, который сумеет управляться с ядом.
– Боже мой, вы хотите кого-то отравить?
– Иногда другого выхода, не остается. Видите ли, под ногами у нас мешается так много народу… Ага, вы хотите спросить насчет совести? Ну, разумеется, об этом и речи быть не может. Это всего лишь вопрос техники. Надеюсь, вы ничего не имеете против яда?
– Ничего, – ответила я. – В принципе ничего. Могу поклясться, что меня не испугает ни одно мыслимое преступление, что все, которые я до сих пор совершала, доставляли мне невероятные наслаждения. Правда, я никогда не пользовалась ядом. Но если вы дадите мне такую возможность…
– О, божественная, – пробормотал Сен-Фон. – Подойди, поцелуй меня, Жюльетта. Значит, ты согласна? Отлично. Я ещё раз даю тебе слово чести: действуй и не опасайся никакого наказания. Делай все, что тебе покажется выгодным и приятным, и ничего не бойся: как только меч закона будет занесен над тобой, я отведу его в сторону, и так будет всегда – обещаю тебе. Но ты должна доказать, что годишься для того, что я имею в виду. Вот взгляни, – и он подал мне маленькую коробочку, – сегодня за ужином я посажу рядом
– Я к вашим услугам, – с жаром откликнулась я. – Приказывайте, сударь, приказывайте, и вы увидите, на что я способна.
– Восхитительно… восхитительно… Однако нам пора развлечься, мадемуазель. Видите, в каком состоянии находится мой орган благодаря вашему распутству, о котором я много наслышан. Погодите, не спешите, прежде всего я желаю, чтобы вы раз и навсегда усвоили одно: от вас требуется послушание, послушание во всем и всегда, и не послушание даже, а рабское поклонение. Я желаю, чтобы вы это знали: я очень гордый человек, Жюльетта. Ни при каких обстоятельствах я не буду обращаться к вам фамильярно, и вы не должны говорить со мной на «вы». Обращайтесь ко мне «мой господин» или «повелитель», говорите со мной в третьем лице, в моём присутствии всегда принимайте почтительный вид. Я знатен не только высоким положением, которое занимаю, но и своим происхождением; богатство моё несметно, и меня уважают даже больше, чем короля, а в моём положении нельзя не быть тщеславным; иногда всемогущий муж, ослепленный мишурой популярности, позволяет толпе слишком близко приближаться к себе и в результате теряет свое лицо, свой престиж, унижает себя, опускается до уровня черни. Как природа создала в небе звезды, так на земле – знатных людей, звезды же светят миру и никогда не снисходят до него. Моя гордость настолько велика, что слуги стоят передо мной только на коленях, я предпочитаю разговаривать через переводчика с этим презренным стадом, именуемым народ, и глубоко презираю всех, кто не равен мне.
– В таком случае, – заметила я, – мой господин должен презирать большую часть человечества, поскольку на свете очень мало людей, кто мог бы считать себя ровней ему.
– Бесконечно мало, мадемуазель, вы правы, вот поэтому я презираю всех смертных за исключением двух моих друзей, которые находятся сегодня здесь, и ещё нескольких человек – ко всем прочим ненависть моя безгранична.
– Однако, господин мой, – осмелилась я возразить деспоту, – разве либертинаж не заставляет вас то и дело сходить со своего пьедестала, на котором, насколько я понимаю, вы хотели бы оставаться вечно?
– Здесь нет никакого противоречия, – объяснил Сен-Фон. – Дело в том, что для людей моего сорта унижение, иногда неизбежное в распутстве, служит лишь хворостом, который мы подбрасываем в костер нашего тщеславия [Данный парадокс легко объясним: когда человек позволяет себе вещи, которые никому и в голову не придут, это делает его единственным в своем роде и подогревает его тщеславие. (Прим. автора)].
К этому моменту я совсем уже разделась, и надменный развратник встрепенулся и забормотал:
– Ах, Жюльетта, я никогда не встречал такого великолепного зада. Мне говорили, что он прекрасен, но, клянусь честью, это зрелище превосходит все мои ожидания. Наклонитесь, дорогая, я вставлю туда свой язык… Боже мой! – вдруг закричал он в отчаянии. – Он же чист до безобразия! Разве Нуарсей не говорил вам, в каком состоянии я предпочитаю женские задницы?
– Нет, мой господин, Нуарсей ничего не говорил об этом.
– Они должны быть грязные и загаженные. Я люблю, когда они в дерьме, а ваша ложбинка отполирована и чиста как только что выпавший снег. Ну что ж, придется сделать, по-другому; посмотрите на мой зад, Жюльетта – вот таким же должен быть и ваш; видите, сколько на нем всякой пакости. Становитесь на колени, мадемуазель, и целуйте его – я оказываю вам честь, о которой мечтает вся нация, да что там нация – весь мир жаждет этого: сколько людей с превеликой радостью поменялись бы с вами местами! Сами боги, спустись они с небес на землю, стали бы оспаривать эту честь. Сосите и лижите все, что перед вами, дитя моё, и поглубже, поглубже вонзайте свой язычок! Пользуйтесь случаем – обратной дороги у вас нет.