Зигзаг
Шрифт:
— Я хотела вас поздравить, — пробормотала она, стоя вплотную к двери. — Я очень обрадовалась, услышав эту новость. — Элиса увидела, как он нахмурил брови и сощурил глаза, точно она невидимка и он вглядывается в воздух, чтобы понять, что за бестелесное создание с ним говорит. — Мистер Картер сказал об этом миссис Росс… — И внезапно, увидев, как он потирает губы, она подумала. Блин, он еще об этом не знает. Придется сообщить ему мне. —Информация поступила сегодня утром от одного неофициального источника Шведской академии…
Бланес отвел глаза. Казалось, он утратил к разговору всякий интерес.
— Я просто… Как это называют?.. «Вероятный кандидат». Это каждый год повторяется. — И он завершил фразу аккордом, как будто показывая,
— Вам обязательно дадут премию. Если не в этом году, то в следующем.
— Конечно. Дадут.
Элиса не знала, что еще добавить.
— Вы этого заслуживаете. «Теория секвойи»… увенчалась полным успехом.
— Неизвестным успехом, — уточнил он, глядя на стену. — Для нашего времени, помимо всего прочего, характерно то, что о мелких успехах знают все, о крупных — немногие, а об огромных — никто.
— Об этом успехе узнают, — ответила она с искренним воодушевлением. — Наверняка можно будет найти способ сократить Воздействие или контролировать его… Я уверена, что о том, чего вы достигли, в конце концов узнает весь мир…
— Хватит уже выкать. Я Давид, ты Элиса.
— Хорошо. — Она улыбнулась, хотя невольно спровоцированная ею сцена ей не нравилась. Она просто хотела поздравить его и уйти, не слушая даже слов благодарности. Ей казалось очевидным, что Бланеса ее присутствие ни на грош не интересовало.
— Присядь где сможешь.
— Я просто хотела сказать вам… тебе это…
— Да сядь же, черт возьми.
Элиса отыскала местечко на столе, рядом с компьютером. Там было узко, и край стола врезался ей в ягодицу. Хорошо, что на ней длинные брюки. Бланес продолжал смотреть в стену. Она заподозрила, что он сейчас заговорит о несправедливости общества к таким бедным испанским гениями, как он, поэтому от его следующих слов у нее внутри все сжалось.
— Знаешь, почему я не давал тебе отвечать на занятиях? Потому что знал, что у тебя есть правильные ответы. Когда я читаю лекцию, я не хочу слышать правильные ответы, я хочу учить. С Валенте я был не настолько уверен в результате.
— Понятно, — сказала она, сглотнув слюну.
— Потом, когда ты ответила без разрешения, да еще так по-глупому, мое мнение о тебе изменилось.
— А.
— Да нет, все не так, как ты думаешь. Дай мне сказать. — Бланес потер глаза и вытянулся на кресле. — Не обижайся, но у тебя есть один из худших недостатков, которые только бывают в этом распроклятом мире: кажется, что у тебя нет недостатков. Именно это мне больше всего в тебе с самого начала не понравилось. Лучше, намного лучше, вызывать насмешку, чем зависть, запомни навсегда. Однако, когда ты заговорила со мной тоном ущемленной гордости, я подумал: «А, ну, все не так плохо. Может, она красивая, умная и работящая, но по крайней мере она заносчивая засранка. Это уже что-то».
Они серьезно посмотрели друг на друга и вдруг одновременно улыбнулись.
Наперекор распространенному мнению дружба не достигается долгими и трудными усилиями. Мы склонны думать, что самое важное рождается не сразу, но иногда дружба или любовь возникают, как солнце в ненастный день: только что все было серым, а через секунду льется слепящий свет.
В этот короткий миг Элиса подружилась с Давидом Бланесом.
— Поэтому я скажу тебе кое-что, чтобы помочь тебе сохранить этот недостаток, — добавил он. — Кроме того, что ты заносчивая засранка, ты еще и замечательный сотрудник, лучший из тех, с кем я когда-либо работал. Это служит тебе оправданием за твой приход с поздравлениями.
— Спасибо, но… тебе не хотелось, чтобы я тебя поздравила? — неуверенно спросила она.
Бланес ответил вопросом на вопрос:
— Знаешь, что означает в моем случае Нобелевская премия? Морковку. «Теория секвойи» официально не доказана, и мы не можем обнародовать наши опыты на Нью-Нельсоне, потому что они являются засекреченной информацией. Они просто хотят похлопать меня по плечу. Сказать: «Бланес, наука восхищается вами. Продолжайте работать на правительство». — Он умолк. — Как тебе это?
Она задумалась, а потом ответила:
—
Теперь рассмеялись оба.
— Один-один, — покраснев, сказал Бланес. — Но я объясню, почему я думаю, что прав. — Он провел рукой по лицу, и Элиса вдруг поняла, что пришло время для серьезного разговора. В комнате не было окон, но шум дождя и гудение кондиционеров проникали сюда через металлическую обшивку стен. Какое-то время были слышны только они. — Ты когда-нибудь пересекалась с Альбертом Гроссманном?
— Нет, никогда.
— Он научил меня всему, что я знаю. Я люблю его, как отца. Мне всегда казалось, что отношения между учителем и учеником в нашей специальности намного ближе, чем в других. — Однозначно, подумала Элиса. — Мы идеализируем наших учителей до непостижимого, но в то же время ощущаем насущную потребность превзойти их. Мне кажется, это оттого, что наша работа связана с одиночеством. В теоретической физике мы становимся чудовищами, запертыми в норах… Мы меняем мир на бумаге. Господи, мы действительно представляем опасность для всех людей… Но я отклоняюсь от темы… Гроссманн — крепкий мужик, настоящий тевтонец, полный энергии. Он уже на пенсии. Недавно у него обнаружили рак… Этого никто не знает, так что не распространяйся про это особо… Я говорю тебе это, чтобы ты поняла, что он за человек. Он не обращает на болезнь никакого внимания и выглядит лучше, чем я, честное слово. Он говорит, что протянет еще много лет, и я ему верю. В 2001 году он уже был на пенсии, но в тот вечер, когда мы получили изображение целого стакана, я пошел к нему домой и рассказал обо всем. Я думал, он обрадуется, поздравит меня. А он на меня посмотрел и сказал: «Нет, Давид», еле слышно, как будто выдохнул. И повторил: «Нет, Давид, этого делать не надо. Прошлое запретно. Не смей касаться запретного». Кажется, в тот момент я понял, почему он ушел на пенсию. Физик-теоретик уходит на пенсию, когда начинает думать, что открытия запретны. — Он напряженно и сосредоточенно смотрел на черно-белые клавиши. Немного помолчав, он добавил: — Как бы там ни было, может быть, Гроссманн в чем-то и прав. Тогда мы еще ничего не знали о Воздействии. Но я имею в виду не только Воздействие. А еще и компанию, финансирующую проект «Зигзаг».
— «Игл Груп», — произнесла Элиса.
— Да. Но это лишь вершина айсберга. Под ней… что под ней? Ты когда-нибудь об этом задумывалась? Я скажу тебе: под ней правительства. А под ними? Бизнес. Воздействие — только предлог. «Игл» во что бы то ни стало хочет скрыть не его, а военное значение проекта.
— Что?
— Ты только подумай. Неужели ты веришь в то, что все деньги, нужные для «Зигзага», идут к нам из-за страстного интереса к Трое, Древнему Египту или жизни Иисуса? Не будь наивной. Когда мы с Серджио показали им изображение целого стакана, в головах иерархов зажглись неоновые огни. В первую очередь в их сложных мозгах загорелось: «Как можно использовать это против врагов?» А потом: «И как можно помешать врагам использовать это против нас?» Что же до Христов, фараонов и императоров, это интересные результаты, не влияющие на конечные расчеты. — Элиса заморгала. Такое объяснение никогда не приходило ей в голову. Она даже не могла представить, каким образом можно использовать в военных целях возможность увидеть далекое прошлое. Но Бланес начал загибать пальцы правой руки в ответ на ее замешательство, словно прочитав ее мысли: — Шпионаж. Космическая съемка изображений, которые могут показать не только то, что происходит сейчас, но и то, что было десять месяцев или десять лет назад, когда враги даже не подозревалио том, что за ними следят. Это полезно для получения данных о тренировочных лагерях террористов, которые так любят кочевать: сегодня они здесь, завтра там, и не осталось никаких следов… Или для расследования терактов. Ничего, что бомба уже взорвалась: это место снимается на видео и производится поиск предшествовавших взрыву событий, пока не находят виновных и не выясняют их точный образ действия.