Зловещее проклятие
Шрифт:
Его выцветшие глаза тусклы, словно присыпаны пеплом. Кажется, что они смотрят внутрь, провалились под бременем лет на дно глазниц, и умерли раньше, чем живой дух, все еще теплившийся в немощном теле.
И только темные точки зрачков живут своей жизнью, беспокойной и торопливой, посверкивая сквозь пепельную пелену остро и зло.
Старик одет небрежно: полосатые пижамные брюки по низу обтрепаны и не раз чинены, на серой рубахе не хватает пуговиц, наброшенный на сутулые плечи пиджак из толстого “флотского” сукна в пятнах.
Несмотря
Квартира старика находится в полуподвальном помещении. Поэтому через давно не мытые стекла ему видна только обувь прохожих да кусочек киноафиши большого рекламного стенда на доме напротив.
Кухонное окно забрано снаружи ржавыми прутьями, в приямке валяются окурки, обертки от мороженого и жевательной резинки, газетные лоскутки и битое стекло.
На газовой плите уже давно шипит и бормочет вскипевший чайник, но старик, погруженный в свои мысли, не замечает этого.
Видно, что в молодости он был весьма привлекательной наружности. Даже морщинистая дряблая кожа с темными старческими пятнами не может скрыть выразительности черт удлиненного лица с упрямым подбородком.
Лоб у старика высокий, нос аккуратный, прямой, не утративший свою форму за долгие годы, как это бывает у людей преклонного возраста. Редкие седые волосы давно не стрижены и зачесаны наверх.
Вода в чайнике заклокотала; позвякивая, запрыгала крышка.
Старик перевел взгляд на плиту, встал и выключил газ. Заварил чай – обстоятельно, не торопясь, со знанием дела.
Чай он пьет вприкуску с кусочками быстрорастворимого сахара, которые крошатся в руках. Старик недовольно хмурится, кряхтит и смахивает сладкие крупинки на ладонь, чтобы ссыпать их в стеклянную банку из-под майонеза.
После чаепития он идет в комнату и ложится, не раздеваясь, на кровать поверх одеяла.
Комната просторная, с высоким, давно не беленым потолком. Старые, выцветшие обои наклеены небрежно, по углам они пошли от сырости морщинами.
На стене, между окнами, висят старинные часы в резном футляре орехового дерева с массивными гирями.
Мебели немного: кровать, три кресла с потертой обивкой, овальный стол светлого дерева и неуклюжий дореволюционный секретер ручной работы, покрытый искусной резьбой.
Одежда на вешалке у входа прикрыта ситцевой занавеской в мелкий цветочек. Там же стоит большой картонный ящик – упаковка импортного телевизора, где навалом хранится обувь.
Старик лежит на правом боку, лицом к коврику – льняной скатерти, на которой рукой базарного халтурщика послевоенной поры нарисованы белые лебеди посреди ультрамаринового пруда.
Он не спит. Его глаза закрыты, но веки подергиваются; дышит старик неровно, с хрипом.
Неожиданно звонко бьют часы.
Старик вздрогнул, поднял голову и
Некогда дорогой костюм из шерстяного трико коричневого цвета стал для него чересчур просторным, и это обстоятельство раздражает старика. Несмотря на то, что старик застегнул пиджак на все пуговицы, он болтается на нем как на вешалке.
Одевшись, старик хотел повязать галстук, но передумал – выпустил воротник рубахи поверх пиджака.
Сунув худые подагрические ноги в черные туфли на каучуковой подошве и взяв трость, он поспешил семенящими шажками к выходу.
Трамвай неторопливо катит к окраине города. Старик сидит, слегка покачиваясь взад-вперед, – дремлет.
На конечной остановке он вышел и направился к деревянной арке – входу в старый парк.
Мельком посмотрев в сторону двух пожилых женщин, – о чем-то беседуя, они сидели на скамейке возле входа, – он пошел по посыпанной белым зернистым песком аллее вглубь парка.
Видно, что старик волнуется: лицо его бледнее обычного, губы что-то пришептывают, свободной левой рукой он время от времени прикасается к груди в области сердца, судорожно сминая костюмную ткань.
Неожиданно послышался собачий лай. Старик резко остановился, круто свернул в заросли, и, прячась за стволами деревьев, стал пробираться к обширной лужайке.
Трава на лужайке давно не кошена, местами вытоптана. Солнце прячется за деревьями, и приятная прохладная тень падает голубоватыми акварельными мазками на кое-где выгоревшую зелень.
У дальнего конца лужайки лежат небрежно сложенные бревна, привезенные сюда неизвестно кем и для каких целей.
На бревнах сидит старуха в очках и читает газету. По лужайке носится курчавый терьер в ошейнике, в радостном возбуждении тявкая на каждое дерево.
Старик, с опаской посматривая в сторону пса, опускается на корточки – так, что его почти полностью скрыла густая высокая трава.
Он наблюдает за старухой долго и в полной неподвижности.
И вовсе помертвевшее лицо его застыло в гримасе ненависти. В глазах старика плещется холодный огонь. Зрачки его глаз расширились, взрывая глазные яблоки изнутри, и стали похожими на черные капли чугуна, впаянные в мутное стекло.
Старуха вдруг забеспокоилась, отложила газету в сторону, и, кликнув пса, поднялась на ноги.
Терьер с готовностью подставил ей свою ухоженную шерсть. Она ласково потрепала его за загривок, подтолкнула; терьер снова начал выписывать круги по лужайке.
Старуха сняла очки и долго протирала их куском фланели, тревожно посматривая по сторонам.
Трудно сказать, сколько ей было лет. В какой-то период жизни безжалостное время, оставив неизгладимые следы на лице, как бы обходит стороной свою жертву, снисходительно выжидая удобный момент, чтобы нанести последний, разрушительный удар.