Злой
Шрифт:
— Пан председатель?! — с невероятным удивлением воскликнул Крушина.
— Да, и я, — холодно оказал Меринос, — на сей раз и я. В тех развалинах, внизу, в подземелье, есть большой зал. Там их и соберёшь. Ты понял, о чём идёт речь? — перевёл он свой взгляд на Шаю.
— Мне что, — бросил тот, переходя на жаргон, — всё как надо сбацаем, пан председатель.
— Роберт, — распорядился Меринос, указывая на Шаю, — возьми у Вильги и дай ему какую-нибудь машину. Чтобы он не ездил в трамваях. А ты, Лёва, немного поспи. У меня дома, ясное дело, — он сердито усмехнулся, заметив страх на лице Зильберштейна. — Эту тысячу
Он неожиданно замолчал на полуслове, посмотрел на дверь и насторожился; выражение его лица стало тревожным и угрожающим. Все повернули головы туда, куда смотрел Меринос, и увидели, как дверь медленно открывалась. Наконец она отворилась, и на пороге показалась невысокая худощавая фигура в чёрном пиджачке из альпака, в котелке и с зонтиком. Человек вежливо снял котелок, обнажив блестящую лысину, и, словно скромный проситель, озабоченно улыбнулся.
— Можно? — очень робко и вежливо спросил он.
— Вам к кому? — прозвучал в полной тишине металлический голос Мериноса; в этом голосе было старательно скрываемое беспокойство.
— Я, — заколебался вошедший, — в кооператив «Торбинка».
— Директора нет, — вырвалось у Зильберштейна, — он болен.
— Чего вы ищете, пан? — бесцеремонно спросил Меринос. — Что вам нужно?
Пана в, котелке, казалось, ошеломил этот вопрос. Собственно, так оно и было. Он ведь не мог сказать, что хочет передать всех присутствующих в руки милиции. Посетитель лихорадочно искал в памяти аналогичные сцены из прочитанной им в огромном количестве детективной литературы и не находил ничего, что подходило бы к этой ситуации.
— Пан председатель! — вдруг воскликнул Крушина, — это же тот пан, который спас вам жизнь на ярмарке!
Меринос с минуту молчал.
— А-а, тот пан, — криво усмехнулся он. — Вы, вероятно, пришли меня навестить?
— Именно так, — приветливо ответил пан с зонтиком, — меня очень огорчало, что я ничего не знаю о вашем здоровье.
Меринос ощутил необъяснимый, но отчётливый страх.
— Не мог бы я узнать вашу фамилию? — серьёзно и вежливо спросил он. — Я очень хотел отблагодарить вас за оказанную тогда помощь.
— Конечно, почему бы и нет? — благодушно ответил вошедший.
Наступила напряжённая тишина. Крушина, Зильберштейн, Шая, сами не зная почему, почувствовали себя зрителями на драматическом спектакле.
— Моя фамилия, — сказал пан в котелке, — Дробняк, Йонаш Дробняк. Как видите, пан председатель, моё имя в чём-то символично. — Эти слова сопровождались такой непонятной улыбкой, что в сердце Филиппа Мериноса закралось неясное, более того, странное чувство суеверного страха.
— Дорогой пан Дробняк, — сказал Меринос, — на следующей неделе я охотно встречусь с вами за чашкой кофе и постараюсь принести вам что-нибудь на память в знак благодарности за помощь. — По мере того как он произносил эти вежливые слова, Меринос постепенно успокаивался. «Что за наваждение, — подумал
Йонаш Дробняк улыбнулся, извиняясь, часто заморгал, после чего слегка поклонился Мериносу и остальным присутствующим. Затем медленно сунул руку под пиджак, будто бы в карман, где обычно носят в целлофановой обёртке удостоверение личности.
— Мне прежде всего нужно, — слегка гнусавя, взволнованно сказал он, — чтобы вы все подняли руки вверх и спокойно повернулись к стене!
С этими словами он вытащил из-под мышки огромный сверкающий браунинг типа «гишпан 9», проявив ловкость и сноровку, свидетельствующие о его умении пользоваться этим оружием, и обвёл дулом комнату, не пропуская никого из присутствующих. Одновременно он отступил на шаг в сторону, чтобы не стоять напротив двери.
Эффект, произведённый его словами и действиями, превзошёл все ожидания. Шая первый поднял обе руки, его светлые глаза отчаянно забегали, худощавое лицо побледнело, однако было видно, что он ни на секунду не перестаёт думать над тем, как бы изменить положение. Зильберштейн застыл с широко раскрытым ртом, лоб его заблестел от обильно выступившего пота; он поднял руки вверх с невероятно изумлённым видом. Медленнее всех поднимал руки Филипп Меринос; его лицо потемнело, шея вздулась, глаза от злости налились кровью — было очевидно, что он и не думает о капитуляции. С него в особенности не сводил внимательных глаз Йонаш Дробняк: вежливый взгляд посетителя мгновенно сменился быстрым, суровым взглядом человека, он которого ничто не ускользнёт.
Всех поразило поведение Роберта Крушины. Он не поднял рук вверх. Сделал два не слишком торопливых Шага и стал возле Дробняка так, что дуло револьвера упёрлось в его, Крушины, живот; затем, склонившись над Дробняком всей своей могучей фигурой, растопырил пальцы правой руки, захватил ею без особого труда лицо Йонаша Дробняка и произнёс почти без злости, скорее насмешливо-снисходительно:
— Ах ты… блоха! — слегка толкнув его левой рукой.
Йонаш Дробняк, будто выброшенный из катапульты, полетел в угол комнаты и упал, опрокинув кресло; падая, он в панике закрыл глаза. Через минуту, живописно лёжа в углу, Дробняк осторожно приоткрыл глаза, удивлённо посмотрел вокруг и спросил:
— Мы ещё здесь? — словно не веря в этот очевидный факт, затем осторожно потрогал карманы. Успокоившись, он с упрёком заметил:
— Это не по правилам, пан Крушина. Так не делают. Очень жаль, что вы действуете не по правилам. Если кто-то говорит: «Руки вверх!», нужно спокойно поднять руки. Как в книжках и фильмах.
Меринос от удивления лишился дара речи; он не знал, смеяться ему или остерегаться револьвера, ещё торчащего в правой руке Дробняка. Дилемму снова решил Крушина. Он сделал два шага по направлению к лежавшему Дробняку, внезапно наступил ему на руку и прижал её к полу. Гримаса боли исказила жёлтое, мгновенно посеревшее лицо лежащего, из повреждённых пальцев выпал револьвер. Теперь Шая и Зильберштейн бросились в угол, и град ударов и пинков посыпался на Йонаша Дробняка. Крушина наклонился, поднял револьвер и отдал Мериносу.