Злой
Шрифт:
На противоположном конце провода стало так тихо, что Меринос услышал, как бьётся его собственное сердце, и почувствовал, как по спине у него течёт пот. Казалось, эта тишина длилась целую вечность; от волнения у него загудело в голове, тошнота подкатила к горлу.
— Собираюсь, — послышался наконец как будто откуда-то издалека голос Дзярского. — А что вы, пан Ковальский, предлагаете?
Собрав все силы, Меринос овладел своим голосом и сказал:
— Дайте мне ваш личный номер и не отходите от телефона. Даже если придётся
— Сейчас, — холодно перебил его Дзярский, — но кто может поручиться, что вы не обманываете меня, пан Ковальский? Я буду привязан к телефону, а кто-то, пан Ковальский, выкинет какой-нибудь номер где-то в другом месте, да ещё и не один, а несколько? Разве я не прав?
— Справедливо, — согласился Меринос, — и поэтому я буду вам звонить через каждые полчаса. Вы же понимаете, что не так легко передать этого преступника в ваши руки.
— Понимаю, — сказал Дзярский, — запишите мой номер телефона.
Меринос прижал плечом телефонную трубку и дрожащими пальцами записал номер. Через минуту он тихо вышел с почты…
…«Сейчас», — подумал Лёва Зильберштейн, когда Меринос вылез из лимузина. Растопыренными пальцами он вытер вспотевшее лицо, нервно провёл языком по сухим, растрескавшимся губам. У него кружилась голова, туман застилал глаза. Лёва повернулся, насколько позволял кузов автомашины, поднял заднее кожаное сиденье и вытащил жёлтый чемодан. Неизвестно зачем открыл его. Несколько банкнотов выпало на пол; он широким жестом собрал их и снова положил в чемодан. «Сейчас!» Он напряг всю свою волю, чтобы решиться покинуть машину, уже нажал на ручку и приоткрыл дверцу, но тут же закрыл её и бессильно опустился на сиденье.
— Я не могу этого сделать, — болезненно простонал он, — не могу! Могу обворовать, обмануть на несколько злотых, но на такую подлость не способен. Не умею! — стонал он. — Хотел бы, но не умею! И Роберту тоже нужно дать, он свой парень, друг. Как же его оставить без гроша? Я так не могу… с ножом к горлу. Нет, нет! — Через минуту Лёва поднял голову, на глаза его навернулись слёзы гнева, унижения и тупой, нестерпимой жалости.
Сквозь ветровое стекло он увидел силуэт Мериноса.
Зильберштейн быстро откинул сиденье и бросил жёлтый чемодан на место. Его пронзил страх: успеет ли он замести следы своей растерянности? Меринос вскочил в машину, выехал на улицу, сильно нажал на газ и через секунду пролетел под самым носом синей «Варшавы», пробиваясь наискосок в прямую перспективу Иерусалимских Аллей. Синяя «Варшава» рванулась вперёд, как огретая кнутом лошадь.
— Что вы делаете? — панически выкрикнул Зильберштейн.
— Я правильно делаю, — просопел Меринос, — ничего не бойся.
Впервые за много часов он подумал об Олимпии. «Поедет! Должна поехать, — он заскрежетал зубами, — несмотря ни на что! Я заставлю её поехать! Неужели не поедет? Только когда
— Не отставай от него, — прошептал ЗЛОЙ, — я должен его сегодня поймать и поймаю во что бы то ни стало. Неважно, где. — В нём не чувствовалось ни малейшей усталости — его наполняла динамичная страшная сила. Генек невольно коснулся плеча ЗЛОГО, словно искал в этом прикосновении новых сил.
— …надо оторваться от них, — неуверенно бросил Лёва Зильберштейн, всматриваясь в заднее стекло «гумбера», — догоняют.
— Сейчас оторвёмся, — заверил, тяжело дыша, Меринос. Он нажал на газ, и «гумбер» на большой скорости промчался по свободному в этот час от транспорта мосту. Затем Меринос ещё увеличил скорость, пролетел по виадуку над аллеей Третьего Мая, ловко свернул на Смольную, потом на Нови Свят, снова выехал на Иерусалимские Аллеи и затормозил вблизи Маршалковской. — Слушай, Лёва, — оглянулся Меринос, — выйди и подожди меня в «Золушке».
— Как? — испугался Зильберштейн.
— А так, — решительно сказал Меринос, — если бы ты умел водить машину, я бы тебя оставил. Но ты же не умеешь. А наша операция вступает в решающую фазу, — он вытащил из кобуры на груди большой револьвер, зарядил его, загнав патрон в патронник, проверил предохранитель и снова положил револьвер в кобуру.
Помятое, усталое лицо Лёвы позеленело.
— Или я, или он, — сказал Меринос ясным, весёлым голосом, каким детям читают басни.
— А деньги? А чемодан? — сорвалось у Лёвы с потрескавшихся от лихорадки губ.
Меринос усмехнулся:
— Лёва, дорогой, не бойся. Вот увидишь, всё будет хорошо. Подождёшь меня в «Золушке». Пойми, за эти два проклятых дня ты ослабел, чувствуешь себя плохо, и я не могу оставить тебя одного с такими деньгами. Если бы ты водил машину, тогда другое дело. Я бы оставил её на тебя вместе с деньгами, так как верю тебе, знаю, что ты бы меня подождал.
— Это правда, — неожиданно согласился Зильберштейн.
Меринос исподлобья глянул на него: он считал свои аргументы настолько неубедительными, что внезапная капитуляция Зильберштейна показалась ему подозрительной.
Зильберштейн нажал на ручку дверцы, неуклюже вылез из машины и стал на тротуаре. Всё его тело закоченело и задеревенело. Он зашатался, распрямился и двинулся по широкой проезжей части улицы, как лунатик, не обращая внимания на машины. Оливковый «гумбер» медленно тронулся с места и повернул вправо, на Маршалковскую. Лёва Зильберштейн, стоя на краю тротуара, пошатнулся, протянул вперёд руки и пронзительно закричал вслед исчезавшему за поворотом лимузину: