Злой
Шрифт:
— Ну, как идут дела, Лёва? — спросил Меринос.
Зильберштейн молча открыл чемодан: он был до половины туго набит банкнотами по сто и пятьдесят злотых.
— Уже около трёх тысяч продано, — сказал Лёва; его глаза стали мутными от усталости.
— Братва ходит, как по струнке, — откликнулся Крушина, выключая мотор; «гумбер» теперь был обращён передними колёсами ко двору.
— Пан председатель, — сказал Зильберштейн, — вы представляете себе, что будет твориться
— Представляю, — начал злиться Меринос, — я сейчас пойду туда. Приближается кульминационный момент этого представления. — Он вышел из машины и добавил, закрывая дверцу: — Зайду за тобой, Роберт, через час. Пойдёшь со мной на стадион.
— Замечательно, пан председатель, — улыбнулся Крушина.
Меринос ушёл, а к автомашине подошли трое молодых людей в куртках.
— Вот деньги за ту порцию, пан начальник, — сказал один из них, подавая в окошечко Зильберштейну пачку измятых банкнотов, — и дайте ещё штук двести.
— Хорошо, Бурасек, — кивнул Зильберштейн и посмотрел на часы. Было около трёх. — Теперь можете продавать каждый билет по пятьдесят злотых, — приказал Лёва, — удастся сорвать больше — будут ваши. А тебе сколько, Ваня? — обратился он ко второму.
— Штук триста, — тот, довольный, сплюнул. — Работа — приятно поглядеть, скажу вам, пан Крушина; сколько живу — ещё не видел такой толчеи возле стадиона.
Зильберштейн открыл чемодан и бросил туда новую пачку денег.
Держась как можно дальше от милицейских заслонов, синяя «Варшава» проехала через Мелецкую до Черняковской, пронеслась по Черняковской до Пшемысловой, въехала в одну из аллеек, окружённую живой изгородью, и, наконец, укрываясь от глаз прохожих, остановилась в узеньком проходе между оградами. Генек Шмигло заглушил мотор, запер машину и направился на улицу Розбрат. В пассаже он прошёл мимо трёх парней в куртках, которые стояли, сунув руки в карманы.
— Может, вам нужен билетик, трибунка? Дёшево, — обратился к нему один из них, но Генек отрицательно покачал головой. Он не мог сдержать улыбки.
— Что, сезон?
— Именно, сезончик, — нахально ухмыльнулся Бурас, — и неплохой! Надо заработать несколько злотых, воспользоваться случаем.
«Как здесь выловить этого Фредека?» — задумался Генек и свернул направо, на Гурношленскую. Пройти туда было не так просто.
Людские ручейки сливались в широкие потоки даже на боковых улицах. Идти против течения было очень тяжело.
— Евгениуш!
Подняв голову, он увидел перед собой одетого в белую куртку человека: людской поток омывал его, словно белую скалу, когда он остановился, чтобы поздороваться с Генеком.
— Фредек! — с укором воскликнул
— Тссс! — громким шёпотом отозвался Фридерик Компот. — Тссс! Я переоделся, чтобы меня было трудно узнать. Так будет лучше. Шерлок Холмс всегда переодевался, когда шёл на бой с бандитами. Однажды даже в столетнюю бабку превратился…
— Хорошо, хорошо, — разволновался Генек, — заканчивай этот пустой разговор, дай мне мороженое и иди вниз, а я отправлюсь к шефу. Вертись возле касс, мы там тебя найдём. Интересно, что скажет шеф по этому поводу… — добавил он, указывая на новую форму Фридерика.
— «Мороженое Тиритомба», — с интересом прочёл он надпись на шапке Компота и, взяв из его рук шоколадное эскимо на палочке, поднёс ко рту. — Замечательно, Фредек! — с энтузиазмом воскликнул он. — Дашь мне немного для детей.
— Вот видишь, — обрадовался Компот.
— Почём мороженое? — спросила какая-то пани, остановившись возле Компота; за ней подошло ещё несколько человек.
— Не сейчас, — буркнул Компот и быстро закрыл коробку, — я начну продавать только на стадионе…
— Не выдержу, — заявил Антоний Пайонк, входя в комнату, — пойду на матч.
— Никуда вы не пойдёте, — возразил Гальский, лежавший на диване. — Они, наверное, вас ищут по всему городу. Ещё встретят где-нибудь — и навлечёте на себя беду.
— Конечно, — сидя за столом, заметила Марта. — Придётся вам переждать здесь.
— Может, чайку? — почтительно предложила старенькая Гелена Липинская; она не понимала, что происходит, но знала, что у пана Калодонта гости и надо о них позаботиться.
— Пойдём поставим чай, — многозначительно произнёс Пайонк и вышел вместе с хозяйкой на кухню.
— Наверное, я таки пойду на матч, — Гальский поднялся с дивана — это был огромный, обитый тёмно-зелёным плюшем диван, в стиле эпохи Молодой Польши.
— Никуда ты не пойдёшь, — бросила Марта; она встала из-за стола и села на диван. — Ты ещё слаб для таких прогулок.
— Ты так думаешь? — с упрёком сказал Гальский. В его голосе слышалось нетерпение.
— Снова начинаешь? — строго произнесла Марта.
— Такой матч бывает раз в десять лет, пойми, — волновался Гальский. — Мои аргументы до тебя не доходят.
Марта склонилась над ним.
— Поцелуй меня, — приказала она.
Гальский взял её голову в ладони и притянул к своему лицу, как спелую ягоду с ветки.
— Вот видишь, — сказал он некоторое время спустя, отрываясь от её губ, — не так уж я и слаб. — Но больше не говорил, что пойдёт на матч.