Злой

Тирманд Леопольд

Мацеяк, закусив губу, старательно печатал, клавиши упорно стучали. Колянко почувствовал, как у него пересохло в горле, и стал лихорадочно искать спички, которые держал в руках.

— И вы, пан, всё это видели? — бесстрастно спросил Дзярский, словно ошеломляющие показания Сюпки были всего лишь отчётом трамвайного контролёра.

— Видел, — ответил Сюпка, и голос его драматически задрожал.

— А чего же вы, пан, сейчас боитесь? — холодно повторил Дзярский: видимо, он считал, что сенсационные разоблачения Сюпки уже исчерпаны.

— Пан комиссар, — простонал Сюпка,

вставая, потом снова сел, вытирая платком мокрый лоб, — мы на Варшавском узле знаем… нам известны… Мы слышали о таких историях, от которых лучше держаться подальше. Избави Бог узнать их поближе! Уж мы, железнодорожники, имеем на этот счёт своё мнение… Злых людей достаточно, пан комиссар, а такой злой человек способен на всё. Несколько железнодорожников уже закончили свою жизнь на рельсах, как этот Мехцинский.

— О чём вы, пан, говорите? — Дзярский взглянул на Сюпку так, что тот от страха зажмурил глаза.

«Конец! — с отчаянием подумал Сюпка. — Если теперь этот за меня возьмётся, то я до конца жизни отсюда не выйду…»

— О чём вы, пан, говорите? — повторил Дзярский. — Может, выскажетесь немного яснее? Какие-то факты? Конкретные случаи?

— Пан комиссар, — плаксиво начал Сюпка, — я не знаю. Я маленький человек… Чего вы от меня хотите? — Его лицо неприятно и смешно исказилось, слёзы потекли по морщинам. — Такая беда! И нужно же мне было при этом присутствовать! Что я могу знать о таких вещах? Разве мало было несчастных случаев с кондукторами под Воломином, под Тлушем, на станции в Зомбках? Отпустите меня, пан! Я уже сказал всё, что знаю. Разве я виноват, что люди убивают друг друга, как блох…

Вне всякого сомнения, Сюпка плакал! Он был на грани нервного шока, неподдельной истерики.

Дзярский мягко остановил его:

— Ну хорошо, хорошо, пан Сюпка, на сегодня хватит. Вызовем вас ещё раз. Сержант, прошу вывести гражданина Сюпку.

Мацеяк встал из-за стола пишущей машинки. Сюпка несколько раз поклонился. Оба вышли. Через минуту Мацеяк вернулся.

— Постоянное наблюдение, — обратился к нему Дзярский. — Прошу выделить специально двух людей, и пусть всё время за ним следят. Нужно проверить его карточку в личном отделе Окружной дирекции Варшавского железнодорожного узла.

— На какой день его вызывать снова? — спросил Мацеяк.

— Не будем вызывать, — усмехнулся Дзярский. — Нет необходимости. Если он говорил правду — ничего нового уже не добавит. Если же обманывал, нужно защитить его от неприятных последствий лжи. По сути нас интересует одно: в чью пользу и по чьему поручению он лгал? Сержант, организуйте, пожалуйста, наблюдение.

Сержант Мацеяк вышел из комнаты.

— Уфф, — глубоко вздохнул Дзярский и посмотрел на Колянко, который стоял, опершись на окно, и жадно курил.

— Поручик! — воскликнул он. — Чтоб его черти взяли! Ведь он сообщил сенсационные вещи, этот Сюпка.

— Да, — спокойно согласился Дзярский, — просто сенсационные. И потому предлагаю, чтобы вы, пан, о них написали. На сей раз это будет в интересах вашего… любимца.

Колянко шёл по Вильчей и думал о силе привычки, которая толкает его в кресло парикмахера Мефистофеля-Дзюры,

работающего на другом конце города. Он стригся у него последние восемь лет, и никакая сила не могла заставить Колянко изменить своей привычке. Дзюра был человеком серьёзным и приличным — он, правда, заикался, но, поскольку не имел склонности к красноречию, это ему нисколько не мешало. В нём не замечалось также ничего дьявольского. Согласно метрике, он имел два имени, Антоний и Кароль, но никто о них не знал, и обитатели всех поперечных улиц между Маршалковской и Мокотувской знали его исключительно под кличкой Мефистофель. Она пристала к нему с лёгкой руки начальника одного из отделов Польского радио, который проживал в том же доме, где находилась парикмахерская Дзюры. Этот директор, седой человек в очках, с насмешливым лицом, известный выдумщик и острослов, наблюдая как-то за склонившимся над головой очередного клиента Дзюрой, воскликнул:

— Да это же настоящий Мефистофель, клянусь любовью к собственной жене!

И с этой минуты Антоний Кароль на веки вечные превратился в Мефистофеля. Нужно признать, что это прозвище было довольно удачным: танцуя вокруг клиента, сидящего лицом к зеркалу, или размахивая растопыренными руками, вооружёнными расчёской и ножницами, Дзюра в самом деле немного напоминал могущественного посланца ада. Худое лицо с изрядных размеров носом и немного загадочная улыбка, которая по сути маскировала сдержанную робость этого человека, ещё больше усиливали впечатление демоничности.

Колянко вошёл через открытую настежь дверь в небольшое помещение с кассой и обязательной перегородкой из матового стекла. На круглых стульчиках сидели клиенты. Возле головы, торчащей из-под белой простыни, возился молодой помощник Дзюры по имени Мецек. Дзюра стоял рядом с пустым креслом, старательно складывая чистую простыню. Мрачный вид, с которым он это делал, сразу же привлёк внимание Колянко.

— И долго ещё придётся вас ждать, пан Мефистофель? — спросил Колянко, бросая неприязненный взгляд на посетителей.

— Долго, — ответил Мефистофель — Дзюра, — до понедельника. Мне нужно уйти. Важные дела. Мецек подстрижёт вас, пан, если вы непременно хотите сегодня.

— Могу и подождать, — примирительно ответил Колянко. Его удивила несвойственная Дзюре раздражительность и то, что парикмахер перестал заикаться.

«Видимо, чем-то очень взволнован», — подумал Колянко. Многолетнее знакомство с парикмахером научило его, что Мефистофель заикается только в минуты полного спокойствия и хорошего самочувствия, а как только начинает нервничать, говорит совсем гладко.

— Вы идёте, пан Мефистофель? — спросил Колянко.

Дзюра кивнул головой, как человек, отрешённый от всего земного, и ответил:

— Иду.

Снял фартук, надел пиджак из грубого сукна в серо-чёрную крапинку, бросил Мецеку:

— Не закрывай парикмахерскую, пока не вернусь, — и вышел за Колянко.

Журналист шёл рядом с Мефистофелем, искоса поглядывая на него. После долгого молчания спросил:

— Что-то случилось, пан Мефистофель? Вы сегодня такой необычный, словно нервничаете.