Злой
Шрифт:
«Призвание журналиста, — думал он. — Большой сенсационный репортаж. Если бы не хотел, он бы не пошёл, и я бы говорил с ним совсем иначе. Достаточно сказать, что приходила Гавайка, и мы с ней говорили о Люлеке. Хотя, возможно, и это бы не помогло. Скорее, нет. Конечно, он пойдёт. Должен идти…»
— По сути ты прав, — неуверенно согласился Колянко. — Хорошо, иди.
7
— Клюсинский, — приказал поручик Дзярский, — в одиннадцать открывается ярмарка ранних весенних овощей в Кошиках. Овощи,
— Так точно, пан поручик! — официально ответил Клюсинский.
— Что ты там видишь на потолке? — поинтересовался Дзярский; обернувшись назад, он посмотрел в верхний угол комнаты.
— Ничего, — меланхолически ответил Клюсинский, — я смотрю вовсе не туда, а на вас, пан поручик.
Дзярский устало вздохнул.
— С таким косоглазием ты — самый опасный агент во всём мире.
— Одолжи двести злотых, Бобусь, — попросил Метеор.
— Откуда я тебе возьму, — лениво ответил Крушина. — Я совсем пустой.
— И мы с Лёвой просадили всё в «Камеральной», — вздохнул Метеор. — Не на что жить.
— Едешь на ярмарку? — спросил Крушина.
— Ну что ты! — обиделся Метеор. — Я деликатное создание и не гожусь для ваших хамских «разборок».
— Крушина, — крикнула Анеля, открывая дверь, — иди к пану председателю, баран!
Крушина поднялся и вышел в коридор.
Филипп Меринос неуверенными шагами ходил по кабинету, то и дело останавливаясь возле окна. Когда вошёл Крушина, он быстро обернулся.
— Готов? — бросил он. — Едем.
— Куда? — робко поинтересовался Крушина.
— На ярмарку, — раздражённо ответил Меринос.
Крушина удивлённо почесал свой сломанный нос.
— Вы — туда, пан председатель? На этот базар? — пробормотал он.
— Я, — оборвал его Меринос. — А что тут такого удивительного?
Но, видимо, было в этом всё же нечто необычное, потому что Крушина никак не мог успокоиться.
— Пан председатель?.. Туда?! — повторял он.
Меринос снял с вешалки модный плащ с широким воротником и ещё раз глянул в окно. Тяжёлые, набухшие весенним дождём тучи быстро мчались по небу, обнажая то тут, то там пятна голубизны. Такая погода вполне соответствовала плащу, поднятому воротнику, глубоко надвинутой на лоб мягкой шляпе с опущенными полями.
Редактор Якуб Вирус забавлялся на лестнице, как десятилетний шалун-школьник. Он съезжал по перилам, едва сдерживаясь, чтобы не звонить возле каждых дверей.
— Добрый день, пани Янова! — крикнул он дворничихе, которая подметала возле ворот. — Какие цены сегодня вечером?
— С вас, пан, кусок холеры, — буркнула дворничиха, едва сдерживая улыбку.
Вся улица знала, что у неё можно купить водку в любое время дня и ночи.
Кубусь вышел на улицу — ветреный пасмурный день показался ему солнечным утром Ривьеры. Что-то пело в груди, радостью отзывалось в ушах, щекотало в горле, словно счастье вот-вот должно было вылиться в крик. Он толкнул на ходу босоногую чумазую малышку. Мальчик это был или девочка, можно было узнать только по
— Вот, возьми, — сказал он, — купи себе самую большую радость — леденец на палочке.
Голубые глазёнки смотрели недоверчиво, но сознательно — девочка хорошо знала, какие сокровища таятся в этом коричневатом клочке бумаги.
Кубусь остановился на другой стороне улицы и долго смотрел на ободранный фасад дома. Чем дольше смотрел, тем больше ему хотелось прижать весь мир к своей переполненной счастьем груди. Неспешно, сам смакуя эту неторопливость, он поднял глаза вверх, на четвёртый этаж, к украшенному дешёвым барельефом окну, где за простенькой занавеской скрывалась его длинная узкая комната. В этой меблированной комнате, грязной и высокой, среди книг, лежавших на столе и на полу, под боксёрскими перчатками на стене, добытыми когда-то на турнире, под фотографиями различных репортажей, сделанных на разных этапах его карьеры, на железной кровати, положив голову на его, Кубуся, неудобную, твёрдую подушку, спит единственное в мире существо, наделённое волшебной силой, которое способно превратить эту сырую, хмурую комнату в чудесный радужный грот, овеянный ароматом прекрасных чувств, нежнейших, пьянящих тёплых красок юношеской любви.
С трудом Кубусь оторвал взгляд от окна и двинулся в сторону Пулавской улицы. Но на каждом шагу, когда в его воображении возникала головка с тёмными рассыпавшимися волосами на его, Кубуся, дешёвой клетчатой наволочке, когда память, уже в сотый раз, возвращала запах горячего сонного дыхания, когда Кубусь со страстным упорством отыскивал в этой памяти вкус полных алых губ, — тогда что-то сладко и нежно взрывалось у самого сердца, от безмерного, невозможного счастья захватывало дыхание, и Кубусь подпрыгивал, как одуревший от радости первоклассник, который, не приготовив уроков, пришёл в школу и вдруг узнал, что все учителя заболели и впереди у него — длинный, свободный весенний день.
«Она столько раз просила меня не идти на ярмарку, — внезапно вспомнил Кубусь. — Что за глупости! Почему это её волнует? Такие пустяки…»
Вечером он пойдёт в бар «Наслаждение», как они условились. Теперь его девушка спит в его комнате, потом запрёт двери его ключом, а ключ возьмёт с собой.
— Свободно? — крикнул Кубусь, останавливая такси. Шофёр молча опустил флажок счётчика.
— Пан, — спросил вдруг Кубусь, поставив ногу на подножку, — скажите, я вам нравлюсь?
Шофёр посмотрел на него без восторга, но с тем одобрением, которое угадывается во взгляде каждого варшавянина, когда он видит кого-то навеселе в восемь часов утра.
— Ничего себе блондин, — ответил он флегматично, меряя Кубуся доброжелательным взглядом. — В толпе сойдёт.
— Тогда поехали, пан, в Кошики, — радостно бросил Кубусь, падая на сиденье.
Расшатанный «оппель» начал подпрыгивать на булыжниках Пулавской улицы, центральной артерии Мокотува.