Злой
Шрифт:
— Я? Что за выдумки! Здесь какое-то недоразумение! — вскочил с места гость.
— А кто же? — пробормотал Калодонт, нервно дёргая себя за усы. — Этот шофёр сегодня утром привёз мне утренние газеты. Он говорил и всё ещё дрожал от страха. Я ему посоветовал держать язык за зубами, потому что, если начнёт болтать, может иметь большие неприятности. Кажется, он понял.
— Пан Юлиуш, — слегка усмехнулся человек с серыми глазами. — С первого же дня моей популярности в Варшаве кто-то уже начинает под меня подделываться. Поверьте, я не ношу оружия и не терроризирую шофёров.
—
— Пан в котелке и с зонтиком? — тихо и задумчиво повторил человек с серыми глазами. — Я уже где-то видел такую фигуру. Ага, когда избили того доктора… Кто же это может быть? Почему он бродит то тут, то там? Чего ищет? О, раны Иисуса! — вскочил он, ударившись головой о жестяную трубу «козы». — Неужели это тот, в вагоне, на Восточном вокзале?.. У человека, стоявшего за тем железнодорожником… тоже был зонтик.
6
Дверь распахнулась без стука, и вошёл редакционный курьер.
— К вам, пан редактор, какая-то женщина, — сообщил он Колянко.
— Пусть войдёт.
— В том-то и дело, что не хочет, — пожал плечами курьер. — Ожидает внизу и просит, чтобы вы, пан редактор, сошли к ней.
— Красивая? — спросил Колянко.
— Ничего себе, — серьёзно ответил курьер. — Немного деревенская.
Колянко запер на ключ комнату и спустился вниз. В вестибюле, у входа, стояла стройная девушка в накинутом на голову и плечи ситцевом платочке. Она поддерживала его рукой у самого подбородка, как делают крестьянки, возвращаясь с базара в непогоду.
— Гавайка, — негромко воскликнул Колянко, — что случилось?
Гавайка обратила к нему бледное лицо без тени косметики, свежее, красивое и печальное.
— Прошу пана, — быстро начала она, — только вы это сможете уладить. Только вы!
— Что случилось? — повторил Колянко.
— Ничего не случилось, — тревожно ответила Гавайка, — но может случиться. Я не хочу, чтобы Люлек приходил в бар «Наслаждение»! Не хочу, чтобы он виделся с этими подонками, имел какие-то дела с ними — с Крушиной, с тем лысым мерзавцем, таким элегантным. Я боюсь… — добавила она тише.
— Чего же ты боишься? — спросил Колянко.
— Не знаю, — прошептала девушка, опуская глаза. — У меня плохие предчувствия. Я… знаете, пан, я не ошибаюсь… Прошу вас, пан, — начала она, поднимая на Колянко прекрасные тёмные глаза. — Вы можете, я знаю, только вы это можете. Сделайте так, чтобы он порвал с ними, взялся за какую-нибудь честную работу. Сделайте! Он вас так уважает, так слушается. Я не потому говорю, что чего-то там от него хочу; правда же, нет. Я знаю: рано или поздно всё кончится — слишком всё красиво, слишком красиво! — долго так не бывает. И он, наверное, меня бросит. Но тут уж ничего не поделаешь. Тут ничем не поможешь… Только бы с ним не случилось ничего плохого!
Её бледное молящее лицо казалось тоньше и трогательнее в обрамлении платка, который она судорожно комкала у подбородка, губы и глаза нежно темнели на сером фоне
— Гавайка, — сурово приказал Колянко, — скажи, что случилось. Ты что-то знаешь, раньше ты не приходила… и вдруг какие-то предчувствия, страхи… Я помогу тебе, но скажи…
Гавайка молчала, избегая его взгляда.
— Да, они там, — заговорила она через минуту, — вчера говорили, что Пегус, то есть Люлек, должен что-то устроить, что будет какое-то крупное дело — на большую монету, что если Люлек… не поскользнётся, тогда… Говорили что-то о ярмарке — там должен остаться какой-то труп… Разве я знаю?! — выкрикнула она в растерянности и волнении. — Я ведь слышала с пятого на десятое… Только отрывки… Пили водку и говорили…
— Кто они? Кто такие? — резко спросил Колянко, испытующе глядя в лицо девушки.
— Ну те… я их не знаю… Не знаю, кто они, — неловко выпутывалась Гавайка; гримаса страха скривила её губы, глаза избегали взгляда Колянко. — Какие-то такие… бандиты, — внезапно решительно призналась она. — И Люлек всё время с ними имеет дело.
— Ты назвала одну фамилию. Какую? Кажется, Крушина или что-то похожее? — допытывался Колянко.
— Не знаю, — отрезала Гавайка; в глазах её снова появилась мольба. — Не знаю. Не мучьте меня, пан, я, правда, не знаю. Только умоляю вас: заберите оттуда Люлека! Дайте ему какую-то работу!
Она снова опустила глаза, прелестный румянец окрасил её щёки.
— Может, вначале ему будет трудно, так даже… я ему подкину немного злотых, потому что такие, как он, не привыкли считать деньги.
Колянко молчал, кусая губы.
— Хорошо, — сказал он, — сделаю всё, что нужно. Обещаю тебе, что Люлек туда не вернётся. Приходи через несколько дней, чтобы я знал, сдержит ли он слово.
— Спасибо, — быстро и тихо промолвила Гавайка. — И пусть пан не позволяет ему идти на эту ярмарку. Те продавцы с возов — я их знаю, от них лучше держаться подальше.
— Хорошо, — бросил Колянко, — не позволю.
— До свидания, — слегка поклонилась девушка. Она надвинула платок на лоб, закутала, как от холода, плечи и быстро вышла, закрыв за собой испачканную типографской краской дверь. Колянко медленно стал подниматься наверх.
Открывая дверь своей комнаты, он крикнул курьеру:
— Пан Юзя, поищите мне редактора Вируса. И пусть он немедленно придёт сюда.
Колянко закрыл дверь и подошёл к окну. Стояла чудесная погода, какая бывает в разгаре весны, солнце украшало тёплыми, золотистыми пятнами каждый закоулок, неряшливый двор, старые, почерневшие крыши. Колянко обернулся, услышав, как кто-то открывает дверь.
В комнату вошёл Кубусь, громко насвистывая популярную песенку.
— Садись! — прикрикнул Колянко. — Мне надо с тобой поговорить.
Кубусь закончил свой свист головокружительным пассажем и сел на стол, по-турецки скрестив ноги.
— Что слышно? — весело спросил он. — Есть что-нибудь новое на страницах? Кажется, ничего сенсационного в снабжении столицы молоком не произошло, правда? Хорошо хоть, что завтра эта ярмарка. Ну и потеха будет — вот увидите, пан Эдвин. — Он бережно поправил свою «бабочку» цвета клубники в сочетании с аметистом.