Змея
Шрифт:
— Не корчь из себя Фрейда, Станиславский. Не ищи ключа. Отвечай на вопрос. Может ли змея загипнотизировать?
— Амброз Бирс, [51] «Человек и змея». Не читал?
— Нет.
— Жаль. Если бы читал, не спрашивал бы меня о змеях и их гипнотических способностях. Знал бы ответ. Литературный, но насколько правдивый, подчеркивающий силу самовнушения. Это не змея, мой дорогой. Нет змеи. Это самовнушение.
— Понятно. Самовнушение. И литература. Ты кто — литературовед или естествоиспытатель? К тому же бывший?
51
Амброз Бирс — американский писатель, журналист, автор «страшных» рассказов.
— Как бывший естествоиспытатель, — Ломоносов не обратил
52
Орган Якобсона — орган обонятельной системы некоторых животных, который находится на пути вдыхаемого ими воздуха.
— Спасибо. Достаточно.
— Так что я думаю…
— Хватит, я сказал.
Змея лежала на плоском камне, в точности там, где он ее и рассчитывал найти. Увидев его, она подняла голову. Это выглядело так, словно она ждала его. Чтоб поприветствовать его, как только он вступит в яр. И сейчас она приветствовала Леварта, всматриваясь в него своим омертвелым взглядом.
Он осторожно положил АКС на гравий. Подошел. Опустился на колени. Посмотрел змее прямо в глаза, делая это без страха, прямо с удовольствием. Он знал, на что идет, что с ним случится. Знал это еще до того, как у него застучало в ушах, как в них появился шум и жужжание тысячи пчел. До того, как в глазах на мгновение потемнело, а потом вспыхнули фейерверки видений, заискрились мириады калейдоскопических, беспорядочных мерцаний.
Он знал, что его ждет. И не боялся.
Разве могли гипнотические миражи, призраки и видения испугать советского прапорщика? Причем такого, с которым уже на восьмом году жизни разговаривали ожившие книжные иллюстрации? Который уже в возрасте девяти лет мог предчувствовать и предвидеть? Вещать? Пророчествовать и пророчить события? Разные события. От обычных и забавных до чреватых последствиями и трагических.
Павел Леварт помнил день и минуту своего первого опыта ясновидения. Он прекрасно осознавал, что никогда, до конца жизни не забудет ни дня, ни минуты этого события. Ни сопутствующих ему обстоятельств.
Он пролистывал книжку, которую получил в подарок на свой день рождения. Книга была огромной; чтобы как-то управиться с ее страницами, ему пришлось сидеть на полу. Он обожал эту книгу, мог часами рассматривать иллюстрации, изображающие кадетов, пацанов не намного старше его, которые в элегантной парадной форме выглядели, как настоящие маленькие офицеры. Особенно на одну картинку он мог смотреть бесконечно. На ней был изображен трубач, играющий сигнал сбора. Нарисован он был так здорово, что было почти слышно его трубу. Маленький Паша в действительности несколько раз слышал эту трубу, но думал, что это с улицы.
В оконную раму с гневным жужжанием стучалась пчела, из кухни доносились голоса, временами возбужденные. Мама разговаривала с соседкой, тетей Лизой. Мама жаловалась на папу, который как раз очень сильно опаздывал с работы. А все, конечно же, потому, что снова пошел с дружками пить водку. Хотя обещал, что бросит пить. Тетя Лиза, муж которой был железнодорожником и пил, как лошадь, успокаивала маму. «Протрезвеет и придет, они всегда приходят, потому что — где им еще будет так хорошо?» — твердила соседка. «Но ведь обещал же!» — повышала голос мама. «Они всегда обещают», — успокаивала тетя Лиза.
И тогда в ушах Паши застучало, зазвенело и зашумело. А кадет из книжки отвел трубу от губ. Посмотрел на Пашу Леварта. Заморгал, как бы удивленный тем, что видит.
«Твой отец не придет, Пашенька, — сказал он. — Несколько часов тому назад возле магазина он присоединился к двум незнакомцам, искавшим третьего, богатого пятью или шестью рублями, которых им недоставало, чтобы сделать соответствующую покупку. Получив то и сколько надо, с целью распития, они пошли на остров Декабристов,
Паша резко захлопнул книжку о кадетах. И расплакался. Побежал на кухню, чтобы обо всем рассказать маме и тете Лизе. Первым делом женщины на него страшно накричали и пригрозили наказанием за вымыслы и фантазии. Но поскольку он не переставал плакать, побежали в милицию.
И все, что рассказал кадет трубач, оказалось правдой.
«Повышенная возбудимость», — определил врач, к которому привели Пашеньку после того, как он предсказал, что старший брат сломает руку в пионерском лагере. «Были ли в семье случаи сифилиса и не пьет ли малец?» — хотел узнать другой после того, как Паша напророчил мужу тети Лизы, железнодорожнику, что его посадят за кражу дизельного топлива. «Истерия», — поставил диагноз третий после очередных видений Пашеньки, уже в клинике отделения детской психиатрии Государственного психоневрологического института имени Бехтерева. «Параноидальная шизофрения», — было мнение четвертого из этого института. «Классическая парафрения» [53] — дискредитировал обоих предшественников пятый. И обещал это вылечить.
53
Парафрения — наиболее тяжелая форма бреда величия, когда больные считают себя великими людьми, обладающими фантастическими способностями.
Пашенька вышел из клиники после полугода пребывания в ней, в самый раз, чтобы полностью не одуреть от психотропных препаратов. Его признали излеченным, потому что он сумел удовлетворить профессора Викентия Абрамовича Шилкина, который просил называть его дядей Кешей.
Дядя Кеша был лысый, как колено, носил толстые очки, потертый белый фартук и замусоленный галстук в горошек, впрямь как Ленин на большинстве портретов. Леварт вспоминал, что злые языки в институте датировали галстук дяди Кеши временами нэпа, годом эдак 1925-м. Им не верили. Галстук должен быть старше. Даже при нэпе не производились в СССР галстуки такого высокого качества и настолько прочные. Паша удовлетворил дядю Кешу. Научился не признавать, что имеет видения, и отрицать, что хоть какие-то имел. А все тесты дяди Кеши он сдал, потому что какой-то голос подсказывал ему правильные ответы и реакции. В точности такие, каких и ожидал дядя Кеша.
Накануне выписки из клиники у Паши было видение. В видении дядя Кеша умирал от обширного инфаркта. Среди толпы, во время празднования круглой годовщины Дня Победы, Девятого мая 1965-го. Через четыре дня.
Паша Леварт, выписываясь, не сказал ему об этом. Не мог.
Он же вылечился.
Курс лечения, который прошел Павел Леварт в Институте Бехтерева, был эффективен только в одном, но зато принципиальном аспекте: десятилетний Павел был готов на все, абсолютно на все, лишь бы только не попасть туда снова. Притворство, отрицание видений и предчувствий, как и ложь относительно их появления, парень счел недостаточными. В конце концов во лжи он мог быть уличен, мог попасться невзначай, мог запутаться в показаниях настолько, что вызвал бы подозрения. Павел Леварт решил добраться до сути проблемы. Он решил подавлять картины ясновидения на этапе их возникновения, душить их в зародыше и не давать им развиваться. Видения анонсировали свое появление. Сразу перед тем, как что-то должно было происходить, Павел чувствовал непродолжительное давление в ушах, переходящее в назойливое жужжание, быстро нарастающее, будто жужжали пчелы, потревоженные стуком по улью. Парень натренировался, что на этом этапе ясновидение можно было задержать. Причинив себе боль. Хорошие результаты давало, если себя сильно ущипнуть, а еще лучше — уколоть, сильно, до крови. Павел приучил себя всегда иметь воткнутые в одежду шпильки либо английские булавки, а в карманах постоянно носил канцелярские кнопки, которые в случае угрозы втыкал себе в подушечку пальца. Помогало. Пчелиное жужжание прекращалось, вспугнутые болью видения разлетались. И появлялись все реже и реже. Павел Леварт перестал видеть будущее, получал только неясные предупреждения, сигналы о том, что что-то случится. Но и эти сигналы приходили все реже и реже.