Змея
Шрифт:
И со временем прекратились почти полностью.
Возобновились только в Афганистане.
Змея сползла с камня, развернувшись, как лента, и зигзагообразно поползла к Леварту, который стоял на коленях. Подползла, медленно подняла голову и чуть больше четверти длины тела. Этого было достаточно, чтобы иметь возможность смотреть ему в глаза.
В этот раз перед шумом и звоном в ушах появились пульсирующие и светящиеся в глазах концентрические круги, которые возникали и исчезали, как круги на воде. Леварт почувствовал, как у него зябнут и немеют пальцы рук. Воздух в яру, который до этого момента был неподвижным, горячим и затхлым, вдруг остыл и ожил. Он почувствовал ветер на лице и в волосах. Излученные из глаз змеи круги взрывались в узорчатую мозаику, в мерцающий и изменяющийся узор. Из узора образовалась скалистая
Порывы ветра развевали волосы. Вихрь поднимал песок, песчинки кололи лицо. Под копытами хрустели камни и гравий. В левой руке — мокрый от пота ремень поводьев, в правой — короткая кавалерийская сарисса. [54] У левого бедра — копис, [55] кривой меч с односторонней заточкой лезвия.
Вороной конь поворачивает голову, сверкает глазами. Его зовут Зефиос, Западный Ветер. Всадник с правой стороны — это Бризос, фракиец. Тот, что слева — Стафил, фригиец. И остальные наемники из Фракии, Панонии, Илирии и других стран. Все они составляют продрому — легкую кавалерию, авангард армии Александра, Великого царя Македонии. Она насчитывает пятьдесят коней тетрархии в составе третьей илы. Я — тетрарх Герпандер, сын Пирра. Веду отряд долиной реки Арахозии, направляемся в Гозаку, оттуда в Паропамисады, к гарнизону в Ортоспане, [56] городе, лежащем в тридцати стадиях южнее от недавно основанной Александрии Кавказской.
54
Сарисса — копье, пика.
55
Копис — изогнутый меч для рубящих ударов.
56
Ортоспана — нынешний район Кабула.
Потому что достигающие неба, ослепительно сверкающие горы на севере называются Индийским Кавказом или Паропамисадом. А на языке горных племен — Гинду Кушем.
Изображение треснуло, как стекло, видение исчезло. Но из глаз змеи почти тут же излучилось следующее.
Горное ущелье, скалы причудливой формы, создающие что-то наподобие ворот, ведущих прямо на просторное, залитое солнцем пустынное место. Сквозь ворота проходит войско. Впереди шагает кавалерия, уланы в тюрбанах, с трепещущими на ветру флажками на копьях. За ними конная артиллерия, пушки, упряжки, всадники в обшитых тесьмой куртках. За ними длинная колонна пехоты в серо-бурой форме и пробковых шлемах. Пехотинцы поют, их песнь разносится бодро и боевито.
Our hearts so stout have got us fame For soon ’tis known from whence we came Where’er we go they fear the name Of Garryowen in glory! [57]Блеск штыков, колышущихся над головами пехоты, на мгновение заслепил Леварта, он зажмурил глаза. Когда их открыл, войска уже не было.
Был черный дым, стелющийся по дну скалистого ущелья. Был дымящийся остов бэтээра. Транспортер, должно быть, наехал на мину левым передним колесом, поскольку оно было полностью вырвано, просто исчезло. Левое колесо второй пары с разорванной в клочья шиной опиралось на землю ободом. Броня бортов за колесом была смята и искорежена. Были почти полностью вырваны и причудливо изуродованы два передних листа брони, верхний и нижний. Леварт уже видел машины, подорванные таким способом, и знал, что случилось. БТР наехал на две итальянские мины ТС-6, уставленные одна на другую, дополнительно усиленные закопанным под ними десятикилограммовым зарядом тротила. Он знал, что водитель и командир подорванного таким образом транспортера не имели ни малейших шансов выжить. А из экипажа и десанта смерть забрала по меньшей мере половину солдат. На земле, в клубах дыма, стелющегося из разбитого бэтээра, кто-то сидел. Это был солдат. Разодранная песчанка на его сгорбленной спине уже не была песочного цвета, она была смолисто черной. И дымила. Леварт приблизился к нему. Подошел так, чтобы зайти спереди, чтобы увидеть его лицо. Оказалось, что это невозможно. Создавалось впечатление, что земля крутится. Вращается,
57
Старинная ирландская маршевая песня «Garry Owen», также очень популярная застольная песня.
Наши отважные сердца добыли нам славу… (англ.).
— Не было тебя с нами, — сказал отвернувшийся Валун. — Не было тебя с нами, Паша.
— Валентин? Что случилось? Что с тобой?
— Не было тебя с нами в том бэтээре. Если б ты был, может ты бы почувствовал. Смог предвидеть эти итальянки. Но не было тебя.
Дым из транспортера заслонил вид, въелся в глаза, они наполнились слезами.
Призрак исчез. А Леварт вздрогнул, затрясся, неожиданно почувствовав на щеке прикосновение руки. Женской руки.
— Вика?
Встречаясь с Викой в городе, к определенным вещам следовало привыкнуть. Главным образом ко всевозможным взглядам, которые в зависимости от обстоятельств ей либо дарили, либо на нее бросали. Конечно же, Вика, Виктория Федоровна Кряжева, притягивала взгляды, потому что была красивой девушкой. А все, что в ней не было красивым, было симпатичным. То есть получалось то же самое. К тому же Вика работала в «Интуристе», одевалась по-модному и по-западному. Леварт никогда не был уверен, удивляют ли того, кто пялится на Вику, ее ноги или итальянские туфельки. Яростно завидуют ее фигуре или короткой курточке «Леви Страус». Или всему одновременно. Он уже привык, и это его не заботило.
— Ты не должен, — повторила Вика, отодвигая чашку. — Ты не должен ехать на эту войну. Я больше скажу: тебе нельзя ехать на эту войну.
— То есть, — он криво усмехнулся, — мне надо отказаться от выполнения приказа? А может, дезертировать? Этого ты хотела бы? К этому меня склоняешь?
— Это плохая война. Война, которую по-глупому начали и которая закончится трагедией. Для нас всех.
— Не так громко, Вика! Я прошу тебя.
— Война, — Вика подняла голову, — настолько непристойно грязная, что тебе даже стыдно о ней громко говорить. Война настолько плоха и непопулярна, что тому, кто говорит о ней громко, закрывают рот, угрожая последствиями.
— Это не так. Постарайся понять. Существует такое понятие, как интернациональный долг. Как ответственность перед союзником…
— Говоришь, как последний лицемер, — прервала она, смешно сморщив веснушчатый нос, что немножко контрастировало с ее серьезными декларациями. — В свое время, я сама слышала, ты не боялся критиковать шестьдесят восьмой год, когда ввели войска в Чехословакию. Как ты тогда говорил? Давайте позволим каждой стране свободно принимать решения. Нельзя принуждать к социализму танками. И не ты ли, случайно, убивался над тем, какие тяжелые последствия имели события шестьдесят восьмого для нашей репутации в мире? А сейчас тебе не больно, что нас называют Империей зла?
— А ты говоришь текстами западных газет. Прочитанных и смятых. Которые получаешь со вторых рук от своих заграничных туристов. Ты поддалась рейгановской пропаганде.
— Не говори мне о том, что кто-то поддается пропаганде, хорошо? Ты со своим интернациональным долгом.
Люди в кафе косились на них.
— Я солдат, — тихо сказал он. — Всегда и везде. Так было угодно судьбе. Армия — моя последняя пристань. Нигде больше не нагрел я себе места, нигде не смог себя реализовать, отовсюду меня выгоняли. Армия — это место, в котором я чувствую себя хорошо, которое мне подходит, которому я гожусь. Сейчас я прапорщик, но после службы… там… У меня есть шанс на продвижение по службе. Стать офицером… Но не это важно. Мне необходимо туда ехать, Вика. Я чувствую, что я должен. Знаю, что я должен.
Она пожала плечами, отвела взгляд. Чтобы тут же посмотреть ему прямо в глаза.
— Скажи так, — попросила она. — Громко, с поднятой головой. Заяви ясно и однозначно: да, я верю, я знаю, я абсолютно убежден, что война, которую моя страна ведет уже два года, — это справедливая война, это не агрессия, это не война доктринеров, людей, которые мою страну и ее граждан ни во что не ставят. Скажи, глядя мне в глаза: я верю, что должен не протестовать против этой войны, а ехать и принимать в ней участие.