Знахарь
Шрифт:
По щекам Марыси как горошины скатывались слезы.
— Клянусь вам, пани, что ничего плохого я не сделала, клянусь!
— Хотела бы верить, дитя мое, но что моя вера, если все видели, что ты связалась с ветрогоном Чинским, которого Господь милосердный по своей доброте еще до сих пор не покарал. Все знают, что он чуть не убил тебя, а потом бросил… И, если хочешь, дам тебе совет: уезжай отсюда как можно дальше туда, где никто тебя не знает, а в следующий раз избегай таких ненормальных щеголей. А чтобы было за что ехать и чтоб не вспоминала меня с тяжелым
Вытерев нос, она добавила:
— Я подумала, что так будет лучше, хотя, наверное, все напрасно: не послушаешь ты моего совета.
Марыся схватила ее руку и поцеловала.
— Скорее всего, я так и сделаю. Спасибо, пани, спасибо вам… Никогда не забуду…
— Ну иди, дитя, с Богом. Пусть пресвятая дева благословит и сохранит тебя.
Она обняла Марысю, а проводив ее, крикнула вслед:
— Напиши мне!
— Напишу.
Корзинка из лозы с ее нехитрым содержимым была, нетяжелой, но рука быстро немела, и ее все чаще нужно было менять.
Мороз отпустил и снег начал падать большими хлопьями, лениво и мягко, но так густо, что в нескольких шагах уже ничего не было видно. К счастью, высокие деревья по обеим сторонам дороги не позволяли заблудиться. Марыся шла все медленнее и медленнее, но не из опасения сбиться с пути: уж слишком много мыслей роилось в голове, много противоречивых чувств оживало в сердце. Она соглашалась с мнением своей прежней опекунши. Действительно, та права, нужно уехать, уехать как можно дальше, хотя бы в Варшаву. Сейчас у нее есть деньги на дорогу, и каждый день промедления для нее просто невыносим…
Но покинуть эти места, навсегда отказаться от надежды встретиться с Лешеком, хотя бы издали увидеть его… Оставить дядю Антония?! Он же возвратится сюда… Он столько добра для нее сделал, и они любят друг друга… Конечно, надо ехать, но только в Вильно. Наверное, разрешат навестить его в тюрьме?.. Посоветуют, как быть… Да, и это самое главное, единственно важное сейчас. Что ей еще осталось?
Она с трудом нашла дорогу к мельнице. Снег ложился так густо, что если бы не шум воды на мельничном колесе и не ржание лошадей возле мельницы, она не нашла бы ее вообще. Свет в избе она заметила только оказавшись совсем рядом и удивилась: в окнах пристройки тоже было светло.
— Наверное, Наталка пришла туда готовить уроки, — подумала Марыся.
Отряхнув в сенях сапожки от снега, она открыла дверь и остановилась как вкопаная.
Изба вдруг поплыла перед глазами, сердце стремительно застучало, она неожиданно вскрикнула и потеряла сознание.
Глава XVI
В санатории доктора де Шато, расположенном в Арцахоне, зимний сезон обычно начинался в начале декабря. Сюда съезжались парижане, страдающие артритом. Когда в середине декабря приехал Станислав Чинский и объявил доктору,
— Пожалуйста, — согласился доктор, — ваш сын совершенно здоров. Я бы рекомендовал пока исключить активные занятия спортом, но кости срослись правильно, мышцы под влиянием массажа укрепились. Что касается настроения, то я думаю, что он тоскует по дому и возвращение в семью ободрит его.
— Я тоже надеюсь, — сказал пан Чинский, пожимая доктору руку.
Но, сидя в вагоне напротив сына, он понял, что его надежда не оправдалась. Посоветовавшись с женой, он сам поехал в Арцахон, чтобы забрать Лешека домой на праздники. Они были поражены и напуганы его письмами. После многочисленных просьб он прислал их только два и те короткие, едкие и равнодушные.
Так же равнодушно он встретился с отцом и согласился вернуться домой.
— Мне все равно, — только и сказал он.
Он молча сидел с давно погасшей папиросой в руке и, как будто не слыша рассказов отца о политике, об улучшении конъюнктуры, о новых заказах. Казалось, ему все безразлично, ничто не может заинтересовать его, встряхнуть. Неужели то нервное потрясение после несчастной катастрофы навсегда превратило веселого парня в апатичного меланхолика?..
Пан Чинский напрасно старался хоть чем-нибудь привлечь внимание сына. Лешек ограничивался короткими ответами, бессмысленно изучая носки своих сапог.
Ночью пан Чинский не мог заснуть и заглянул в купе сына. Было у него какое-то неприятное предчувствие, и он не ошибался: Лешек, несмотря на морозную ночь, открыл окно и в тонкой шелковой пижаме стоял, высунув голову наружу. Порыв ледяного ветра ворвался в купе, когда открылась дверь.
— Что ты делаешь, сын! — укоризненно сказал пан Чинский. Хочешь заработать воспаление?
— Ну и пусть, отец, — повернулся к нему Лешек.
— Прошу тебя, закрой окно.
— Мне жарко.
— Я хочу с тобой поговорить.
— Пожалуйста.
Он закрыл окно и сел.
— Ты очень неосторожен, Лешек, — начал пан Чинский. — Ты не только не заботишься о своем здоровье, но сознательно подвергаешь себя опасности.
Ответом было молчание.
— Почему ты не ложишься?
— Мне не хочется спать.
— Но тебе нужен отдых. Твое состояние здоровья еще требует внимания.
— Зачем? — Лешек посмотрел в глаза отцу.
— Как это зачем?!
— Так, зачем? Ты думаешь, что мне это нужно?
— Должно быть нужно.
— А! — махнул он рукой.
— Лешек!
— Дорогой отец! Ты, действительно, думаешь, что жизнь стоит того, чтобы о ней заботились, беспокоились, дорожили ею, затрачивали какие-то усилия?.. Поверь мне, что лично я ею не дорожу.
Пан Чинский напряженно улыбнулся.
— Когда я был в твоем возрасте, — соврал он, — у меня тоже была подобная депрессия, но у меня было достаточно рассудка, чтобы воспринимать это состояние как преходящее.
— Этим мы как раз и отличаемся, — заметил Лешек. — Я знаю, что у меня не преходящее.