Знахарь
Шрифт:
Он умолк и добавил:
— Меня обманули.
— Не понимаю, — покачала головой Марыся.
Лешеку тяжело было сказать правду, но, наконец, он выдавил из себя:
— Скрыли от меня, что ты… выжила. Нет, я не думаю, что это сделано умышленно. Вначале твое состояние было безнадежным, а потом… Ведь никто не знал, что ты для меня значишь, поэтому мне не сообщили, что ты жива.
В глазах Марыси заблестели слезы:
— Сейчас понятно… И… и грустно тебе было, что меня больше нет?
— Грустно ли?! — воскликнул он. — Марыся! Вот доказательства! Смотри!..
Он сунул руку в карман, во второй, обыскал все.
— Должно быть, эти письма оставил
— Писал мне. Лешек? — удивилась она.
— Не тебе, счастье мое! — возразил он, закусывая губу. — Это прощальные письма к родителям, друзьям. Я приехал вчера и сегодня утром написал их. А вечером…
Он посмотрел на черные окна, до половины засыпанные снегом:
— В это время… меня уже не было бы.
— Лешек! — вскрикнула она в ужасе.
Они обнялись, и их слезы смешиваясь, ручейками потекли по щекам. Они плакали над горьким прошлым, сердечными переживаниями, над отчаянием, плакали над своим счастьем, таким большим и необъятным, что в его беспредельности они чувствовали себя маленькими, потерянными и несмелыми.
Глава XVII
Лешек не ошибался. Выезжая из доме в полусознательном состоянии, он, действительно, оставил письма на столе рядом с еще не подписанными конвертами. После его отъезда в Людвикове начался переполох. Экономка, пани Михалевская, переволновавшись, потеряла сознание, а позже, придя в чувство, рассказывала о разговоре с Лешеком так путано, что прошло много времени, прежде чем удалось понять, что к чему. В этой запутанной истории разобрался пан Чинский, за которым, конечно, не медля ни секунды, послали на фабрику. Он не ограничился допросом Михалеси. От слуг он узнал, что Лешек вызывал садовника, а садовник рассказал, что ему было приказано срезать все самые красивые цветы в оранжерее.
Само собой разумеется, пан Чинский не пренебрег утверждением экономки, что она застала Лешека, когда он писал письма. Пан Чинский был достаточно осторожен, поэтому, несмотря на энергичные требования членов семьи, он никого не впустил в комнаты сына и сам ознакомился с содержанием писем. Во время чтения руки пана Чинского начали дрожать, на лбу выступили капли пота. Письма и рассказ экономки совершенно определенно раскрывали причины апатии Лешека и его внезапного отъезда.
И когда вернулась пани Чинская, пан Станислав, пригласив ее в кабинет, смог связно описать ей происшедшие события, а также дать им верное толкование:
— Сегодня утром Лешек позвал садовника и велел ему срезать почти все цветы в оранжерее, сказав, что заберет их сам, но не объяснил куда. Потом начал писать письма. Я позже дам их тебе, дорогая Эля, ты прочтешь их, но хочу тебя заверить, что опасность уже миновала.
— Какая опасность? — деловито спросила пани Чинская?
— Намерение Лешека покончить жизнь самоубийством.
— Абсурд! — нахмурила броня пани Чинская.
— Читай! — ответил муж, подавая ей исписанные листочки бумаги.
Она читала быстро, и только ускоренное дыхание свидетельствовало о ее глубоком переживании. Закончив читать, она продолжала молча сидеть, закрыв глаза. Лицо ее мгновенно состарилось.
— Где он? — тихо спросила она.
— Послушай дальше. Письма остались здесь, потому что в комнату вошла Михалевская. Лешек спросил ее, на каком кладбище похоронена та девушка, о которой с таким отчаянием он пишет в своих письмах. Михалевская, разумеется, была удивлена и рассказала ему, что девушка жива. Она подсказала ему также, где ее можно найти. Можешь себе представить,
— Ты послал за ним кого-нибудь?
Пан Чинский пожал плечами.
— Это бессмысленно, с ним кучер. Ожидая твоего возвращения, я не принимал никакого решения. Однако долго размышлял над ситуацией и пришел к определенному выводу. Если не возражаешь…
— Слушаю тебя.
— Теперь мы уже знаем, что чувства Лешека к этой девушке не мимолетное увлечение, а глубокая любовь.
— Это абсурд, — закусила губу пани Чинская.
— Я согласен с тобой, но нам следует считаться с объективными фактами. Совершенно очевидно, что он любит ее. Никто не расстается с жизнью от отчаяния из-за гибели просто милого человека. Это одно. И тут он узнает, что девушка жива, и получает такое нервное потрясение, что пугает всех домочадцев. Ничего удивительного в этом нет: человек, который несколько месяцев находился в глубокой депрессии и обдумывал планы самоубийства, вдруг находит все, что потерял. Тогда он вспоминает, что это именно ты, его родная мать, рассказала ему о смерти девушки. Он понимает также, что мы оба не сообщили ему о ее выздоровлении. Теперь представь себе, что он думает о нас, как он нас ненавидит!
Пани Чинская прошептала:
— Я же ему не лгала. Во всяком случае, была уверена, что говорю правду.
— Однако когда ты убедилась в обратном, то решила скрыть от него правду.
— Я не скрывала. Просто не думала, что это так важно для Лешека.
Пан Чинский сделал неопределенный жест рукой.
— Ошибаешься, дорогая Эля. Ты со всей определенностью сказала мне, что нужно скрыть от Лешека выздоровление Марыси.
— Для его же пользы.
— Это другой вопрос.
— Для его пользы. Я хотела, чтобы этот роман выветрился у него из головы.
Пан Чинский нетерпеливо поерзал в кресле.
— Ты все еще называешь это романом?.. Сейчас, после того как прочла его письма?..
— Я не делала ударения на этом слове.
— Кроме того, он пишет, что они были обручены, называет ее своей невестой, объясняет, что скоро должен был состояться их брак.
— Я никогда бы не согласилась на это, — взорвалась пани Элеонора Никогда не дала бы своего благословения!..
Пан Чинский встал.
— Сейчас я сомневаюсь, принял ли бы Лешек наше благословение даже если бы мы умоляли его об этом. Эля, неужели ты так и не поняла, что произошло? Неужели ты не отдаешь себе отчета в том, что мы едва не убили своего ребенка?!. Дай-то Бог, чтобы мы его и так не потеряли навсегда!..
Спокойствие покинуло его совсем. Он взялся руками за голову и забегал по кабинету, повторяя:
— Я его знаю. Он нам этого не простит. Я его знаю. Он не простит!
— Возьми себя в руки, Стась, — слегка дрожащим голосом отозвалась пани Чинская. — Я понимаю твое беспокойство и даже разделяю твои опасения. Но мне не в чем себя упрекнуть. Я по-прежнему считаю, что долг родителей заботиться о будущем своего ребенка…
— Эля, ему тридцать лет!
— Тем более, если, несмотря на свои тридцать лет, он хочет неразумно распорядиться жизнью. Отказ от принципов ради эгоистического удовольствия получить одобрение сына, который собирается испортить себе жизнь — не что иное, как проявление нашей слабости!