Знак Гильдии
Шрифт:
Атака захлебнулась. Стражники сгрудились внизу и принялись совещаться.
Дайру, не обращая внимания на доносящиеся с лестницы злые голоса, вертел в руках свой кожаный пояс с массивной пряжкой.
– Я и не знал, что это такая удобная штука! Махнешь в лоб – любой враг с копыт кувыркнется! А по виду просто пояс. Любой может надеть... и раб! Чем не иру-кхао?
Встав на сундуке на коленях, Дайру взмахнул ремнем и угодил себе по плечу.
– Потренироваться надо, – поморщился он. – А если пряжку еще тяжелее, да края заточить...
– Ну-ка, дай, – заинтересовался
– Подумаю, – кивнул Дайру, принимая назад свое сокровище. Шенги заметил, что угрюмая пришибленность мальчишки исчезла. Он держал в руках оружие!
Нургидан вернулся на свой пост у окна.
– Темнеет, – озабоченно сказал он. – Да, а что произошло? Из-за чего пожар-то?
Шенги начал рассказывать, как распутал тайну нападения на караваны, но брошенный за окно взгляд заставил его замолчать: какой-то мерзавец целился вверх из арбалета.
Учитель успел отшвырнуть Нургидана от окна и что-то тупо ткнуло его в грудь.
Сначала боли не было – только удивление и кровь на ладонях. Потом она пришла, резкая, тяжелая, глухо пульсирующая внутри, и тело мучительно содрогалось в такт этим ударам. Ноги подкосились, пришлось опереться на плечо оказавшегося рядом Нургидана.
– Не стой на виду... опасно... – с трудом выговорил он, и все стало далеким, отодвинулось в невообразимую глубину. Из этой черной глубины донесся голос Дайру: «Стрелу не вынимай!..»
Не было боли, не было времени, не было пространства – лишь черная вязкая мгла.
А потом все вернулось, и первой вернулась боль, вцепилась в грудь. Зачем его тормошат?
Неприятный острый запах прояснил сознание. Шенги попытался отодвинуть голову от стеклянного сосуда, который держал перед его носом седовласый человек.
«Лекарь, – подумал Совиная Лапа. – Керусай...» Почему-то ему было приятно, что он сумел вспомнить имя старика.
– Он будет жить? – тревожно спросил кто-то над плечом лекаря.
Тагиарри! Вот теперь Охотник вспомнил все.
– Нужно... рассказать... – Он попытался подняться на локте, но боль опрокинула его навзничь.
– Не ворочайся! – Тагиарри уселся рядом. Только теперь Охотник заметил, что лежит на широкой кровати под пышным розовым балдахином.
– Ты в игорном доме, – проследил Хранитель взгляд раненого. – В одной из комнат для здешних шлюшек. Керусай запретил тебя переносить. А рассказать – расскажешь, для того я и здесь. Твоя девчонка пробилась во дворец, всех перебаламутила: учителя убивают, везде измена, нужно срочно армию на помощь!.. Не была б она принцессой, ее б слушать не стали, а так – прорвалась ко мне и за рукав притащила сюда. Рассказывай, но покороче, а то лекарь на меня зверем смотрит.
Говорить было больно, слова выходили из горла с хрипом, но Шенги думал лишь о том, что ему могут не поверить, что Хранитель сейчас встанет и уйдет, оставив его здесь издыхать – опозоренного убийцу и лжеца.
Но Тагиарри слушал с мрачным лицом, низко склонившись над раненым, чтобы не
– Весь десяток Киджара – в застенок!
Это и было самым главным, но Шенги продолжал бормотать о награбленных товарах на чердаке, о демоне, который больше не будет тревожить город. А потом бездонная мгла, на время выпустившая его из объятий, вновь спутала мысли, превратила речь в бред, наполнила глаза темнотой и милосердно погасила боль.
Часть вторая
(296 год Железных Времен)
«Доброе море! – воскликнул Рыбак. – Глубина
Щедро наполнит живым серебром мои сети.
С берега парусу машет рукою жена,
В пенном прибое резвятся дельфинами дети...»
«Грозное море! – вскричала Вдова Моряка. —
Проклята будь ненасытная, злая пучина!
Хищные волны бросаются на берега,
Тщетно в прибое искала я мужа и сына!..»
С шумом катились на берег волна за волной,
К плачу и крикам людей равнодушны от века.
Зло и добро – не жемчужины в бездне морской.
Зло и добро – это дети души человека.
Весенний лес переливался, переплескивался за полуразрушенную стену крепости. Зелень буйной пеной вскипела меж бессильно глядящих в ясное небо сухих стеблей бурьяна, брызгами обметала заросли дикой малины и боярышника, укрыла молодыми побегами статуи, пятьсот лет назад рухнувшие с постаментов. Серый плащ засохшего плюща, всю зиму укутывавший древние башни, сменился нежно-зеленым. Веселые дожди доверху наполнили мраморную чашу давно умолкшего фонтана. Ветер дерзко плясал в листве, насмехаясь над руинами, из которых отступили люди, отдав их в добычу лесу.
Но было среди развалин крепости место, куда весна не посмела сунуть свой шустрый лисий нос. Впрочем, ни в одно время года лес не мог похвастать, что проник на окруженную шиповником площадку, выложенную гладкими, аккуратно подогнанными друг к другу плитами. Летние дожди обходили недобрую поляну стороной, осень не мела листвой по черному граниту, снега не прятали выбитую на нем звезду с восемью лучами, покрытую мелкими загадочными значками.
Сама Смерть пять веков осаждала колдовскую поляну, но ступить на нее не могла. Два стража неусыпно охраняли эти плиты – ненависть и жажда мести.
Над гранитом звучали голоса людей, страшная гибель которых давно стала достоянием историков. Голоса спорили, припоминали давние свары, издевались над полузабытыми промахами друг друга, обменивались упреками в постигшем их некогда поражении, дружно посылали проклятия былой соратнице, которая в свое время улизнула из обреченной крепости и теперь – бессмертная гадина! – наслаждалась одни-боги-знают-которой-по-счету жизнью.
Но чаще призрачные голоса умоляюще вопрошали: «Чуткий, ты что-нибудь слышишь? Чуткий, разыскал что-нибудь?»