Зодчие
Шрифт:
В ясную, солнечную погоду изразцовые полушария ярко блестели, слепя взор.
Великая работа подходила к концу. Центральный шатер закончился тонкой и узкой шеей, на которой вознеслась простая по рисунку и небольшая по размерам глава. Здесь работали орытнейшие из опытных верхолазов, работали с величайшей осторожностью. Центральный храм имел от основания своего высоту двадцать восемь с половиною саженей.
Работая на высоте, кровельщики видели многочисленные извивы Москвы-реки и впадающих в нее речек; их взору открывалась широко раскинувшаяся
Когда готов был каркас верхней главы, Барма настоятельно заявил о желании подняться туда. Долго отговаривали зодчего от этого намерения, но убедить не смогли.
– Когда главу покроют железом, мне там не бывать, - сказал Барма.
– А я хочу посмотреть на свет божий с высоты построенного нами храма...
Старика сопровождали наверх цепкий, как кошка, Сергей Варака и не знавшая головокружения Салоникея.
Барма долго глядел на все четыре стороны света, и в его выцветших от старости глазах стояли слезы не то от волнения, не то от резкого ветра, пролетавшего в вышине.
– Теперь можно умереть спокойно, - тихо сказал он, спускаясь по лесам.
– И полно, наставник!
– возразил Сергей.
– Тебе еще жить да жить!
– Лучше мне ничего не создать...
Барма не предчувствовал, что его старому сердцу предстоит тяжкое испытание.
Глава XV
ПОЖАР
На берегу Москвы-реки в линию выстроились огромные штабеля бревен, досок, брусьев; в складах, расположенных поблизости, хранились бочки со смолой. Много горючего материала было на строительной площадке заготовленные стропила, слеги, тес...
Ордынцев страшился пожара, который мог причинить огромный ущерб строительству собора. А как на грех, лето 1560 года выдалось сухое, за полтора месяца не выпало ни одного дождя.
Федор Григорьевич, сильно сдавший здоровьем за годы стройки, чуть не каждый вечер читал наставления сторожам, требовал от целовальников, чтобы те проверяли караульных по ночам.
Сторож Томила Третьяк, сырой, вечно заспанный человек, любил похвалиться бдительностью:
– Всю ноченьку до белой зари не сплю... Уж так ли караулю - муха мимо не пролетит, червь не проползет... Истинно скажу, милостивый боярин: страж я недреманный!
Темной бурной июльской ночью вспыхнуло как раз на участке Томилы. Спал караульщик крепко, точно поднесли ему отвара сон-травы. Насилу растолкали его другие сторожа.
Штабель сухих сосновых досок пылал, разбрасывая искры, звездами пролетавшие в ночной тьме, далеко разносимые ветром.
Десятники бешено колотили в била, оглушительный трезвон будил спящих. Полуодетые люди метались по баракам:
– Браты, вставайте!
– Пожар тушить, государево добро спасать!..
Люди сослепу вываливались на улицу; в глаза им бросалось багровое пламя, вихрившееся на берегу.
Опасность была велика. Уже несколько штабелей вздымали к небу бушующее,
На берегу люди хлопотали, разметывая ближайшие к пожару лесные склады. С диким уханьем скатывали они бочки со смолой, валили доски и брусья под откос берега, прямо в воду. Пусть лучше матушка-река унесет, чем уйти им огнем!
Труднее всего приходилось у пылавших штабелей. Здесь невозможно было ничего сделать. Жар не подпускал людей близко, а вода, которую плескали издали, мгновенно испарялась, усиливая пламя.
Толстяк Томила, обезумев, рвался в огонь из рук товарищей:
– Отцы, благодетели, пустите! В пекло кинусь - туда мне, псу, и дорога!
– Как ты, друг, ославился?
– Не знаю, браты, прямо как мороком обвело!..
Злое дело совершилось в подходящий час. Ветер пригибал людей к земле; крутясь, душил едким дымом, осыпал мириадами искр и тысячами головней. Очаги пламени появлялись в самых неожиданных местах.
Сотни людей выстроились цепочкой от берега реки до бараков; задыхаясь в дыму, почти не различая друг друга, они на ощупь передавали бадейки воды тем, кто боролся с огнем на крышах. Но воды не хватало. Два барака запылали; с плоских кровель, крича от боли, посыпались обожженные бабы и ребята. Стало ясно, что жилых строений не отстоять. Опасность угрожала собору.
Руководство людьми пало на Нечая, которому случилась остаться в ту ночь на стройке, и на Кузьму Сбоя, умного крепыша, пользовавшегося общим уважением рабочих.
Кузьма и Нечай переглянулись. Одна мысль родилась у обоих: ломать леса! Убирать горючий хлам с постройки!
Распоряжение передавалось среди свиста и шума урагана, среди рева разбушевавшегося пламени. Береговым штабелям предоставили гореть; у рабочих казарм осталось самое необходимое количество людей. Баб, с плачем и причитаниями порывавшихся спасать жалкое свое имущество, десятники гнали от дверей в тычки:
– Погорите, безумные! Гляньте, что внутрях делается!
А красно-розовые языки пламени и струи дыма уже вырывались из маленьких окон...
– Бегите к собору! Сухую рухлядь таскайте прочь!
У собора закипела отчаянная работа, всякий волок прочь от стен что было под силу. Труднее было управиться со строительными подмостками, пришитыми к стенам длинными костылями209.
На ломке отличались Василий Дубас и Петрован Кубарь.
Василий и Петрован сдружились за последние годы: по воскресеньям ходили на бойни и для потехи глушили быков ударом кулака по лбу.
Вооружившись громадными ломами, два богатыря проявляли чудеса силы, бесстрашия и ловкости.