Зодчие
Шрифт:
Заканчивая курултай, сеид против своей совести предложил: ханом возгласить Утемыш-Гирея; царством править ханше Сумбеке и избранному совету во главе с уланом Кощаком; Москве сопротивляться всеми силами.
Большинство собравшихся приняло эти решения с громкими возгласами одобрения.
Музафар-мулла был мрачен: он не знал, радоваться ли ему, что отец спасся от гибели, или горевать о том, что высокий сан первосвященника и на этот раз ускользнул от него.
Оказавшийся возле Музафара управитель Джафар-мирза, точно подслушав мысли юноши, шепнул с коварной
– Не печалься, эфенди, твое от тебя не уйдет!
Музафар с изумлением посмотрел на горбуна, а тот исчез в толпе.
* * *
Утром следующего дня глашатаи объявили народу о кончине Сафа-Гирея.
Перед ханским дворцом собралась многотысячная толпа. После шума, ссор и драк верх взяли гиреевцы. Ханом был провозглашен младенец Утемыш, правительницей - Сумбека.
Сафа-Гирею устроили торжественные похороны.
* * *
Улан Кощак послал гонцов с письмом в Крым и к турецкому султану, просил совета и помощи. Письма попали в Москву: гонцов перехватили русские казаки. Смущенный Кощак и советники, желая оттянуть время и лучше подготовиться к борьбе, отправили Ивану Васильевичу мирную грамоту. Царь не поверил татарам: они легко давали обещания и не стеснялись нарушать их. Они и перед этим порвали договор с Москвой: не выбирать хана без царского согласия.
Московская рать выступила во второй поход против вероломной Казани 24 ноября 1549 шда.
Глава XV
ВТОРОЙ ПОХОД
У жен Кулшерифа появилась новая прислужница; звали ее Хатыча. Бойкая баба никого не боялась, по-русски говорила, как по-татарски.
Хатыча оказалась искусной сплетницей. На женской половине, где обитательницы изнывали от безделья, Хатыча чувствовала себя прекрасно: сплетничала, подслушивала, ссорила и мирила, получая подарки за услуги.
Старый Никита привлек особенное внимание любопытной Хатычи. Она пыталась подольститься к нему, но без успеха.
Тогда она принялась за Дуню. Хатыча сумела приворожить неопытную девушку. Выведала историю Булата, узнала, что он искусный зодчий, что не раз возводил в городах крепостные стены.
Простодушная девушка, думая сделать деду приятное, восхваляла его знания и способности. Хатыча изливалась в похвалах.
Открытие Хатычи имело неожиданные последствия.
С Никитой вдруг заговорил управитель, который до того не замечал старика.
– Здравствуй, уста!125 - начал он с коварной улыбкой на изуродованном оспой лице.
– Какой я уста!
– возразил Булат.
– Э-э, теперь знаем! Скрывал, что ты уста-баши, большой мастер, строитель. Нехорошо делал, старик, очень нехорошо! Садовник сделался. Какой ты садовник, когда ты зодчий!
"Это проклятая Хатыча сведала у Дуни и меня выдала!" - подумал Никита. Вслух же сказал:
– Зачем мне говорить?
– Ты хитрый старик!
– Косые глаза горбуна смотрели на Булата злобно. Молчал - боялся, наверно, что заставим мечети строить? А вот не укрылся от нас, уста!
* * *
После смерти Сафа-Гирея Булат повеселел.
"Смута у басурман надвигается!
– с надеждой
– Может, перемена будет... Эх, кабы наши понагрянули!"
Но месяц проходил за месяцем и уж наступил новый, 1550 год126, а русские пленники не видели облегчения своей доли.
– Что слышно?
– шептались они в укромных уголках.
– Сумбеку-ханшу не сбираются столкнуть?
– Куда там! Главный теперь у них Кощак-улан, а он на русских зуб точит - у-у!..
Оторванный от родины, Никита Булат вел строгий счет дням, соблюдал праздники.
По исчислению Никиты был вторник сырной недели127.
– Масленица у нас теперь на Руси, дочка, - рассказывал Булат прибежавшей к нему Дуне.
– Эх, масленица, масленица, широкая масленица!.. По улицам катанье на лошадях... Парни с девками на санках с гор летят...
Его речь прервали глухие удары, донесшиеся издалека: один, другой, третий...
– Что это?
– изумился Никита.
Сердце заколотилось так, что груди стало больно.
– Доченька, Дуня! Беги разузнай!
Взволнованная Дуня скрылась. Она вернулась через некоторое время бледная, с высоко вздымающейся грудью:
– Ой, дедушка! Наше войско под Казанью! Русские! Из пушечного наряда бьют по стенам, аж пыль летит...
Булат выпрямился, точно вырос:
– Наши! Наши! Долго ждал, а дождался!.. Чего ж ты, глупенькая, перепугалась? Это нам свобода пришла!
Дуня со страхом и робкой радостью смотрела на старика.
А пушки продолжали греметь, пробуждая в сердцах русских пленников надежду на избавление.
* * *
Сильна была Казань, и час ее падения не настал. Московская рать еще не привыкла брать крепости и не одолела грозных укреплений татарской столицы.
Приступ русских отбили. Обе стороны понесли громадные потери, но стены по-прежнему стояли высокие, прочные, и за ними скрывались десятки тысяч защитников. А тут и природа снова пришла на помощь казанцам. Наступила сильная оттепель, полил дождь, стали вскрываться реки. Опасаясь, что в случае вынужденного отступления придется потерять весь осадный наряд пушки, царь Иван Васильевич, который и на этот раз сам вел войско, приказал уходить.
Осаждающие ушли от стен Казани 26 февраля 1550 года; всего две недели стояли они под городом.
Казанцы тысячами высыпали на стены, любуясь видом отступающего неприятеля. Мужчины и женщины насмешливо кривлялись, выкрикивали обидные ругательства.
Русские воины уходили не оборачиваясь. В их сердцах кипела ярость.
Отъехав так, что казанские стены чуть виднелись вдали, царь Иван обернул к городу искаженное стыдом и гневом лицо.
– Ничего, еще посчитаемся!
– прошептал он.
– Придет солнце и к нам на двор...
– Потом сурово обратился к воеводам, которые тесной кучкой следовали за ним: - По вашей милости терпим позор, бояре! Кабы не ваши споры да раздоры, кто из вас старше да чей род честнее, разве я выступил бы в поход зимой? Сколько месяцев пришлось вас мирить да уговаривать! Ну, бог даст, выведу я ваше проклятое чванство!..