Зодчие
Шрифт:
Царь Иван подъехал к стенам Казани и зорко следил за ходом боя, бросая, куда нужно, подкрепления. А силы русские и татарские все еще ломили друг друга в отчаянной борьбе.
Наконец враги начали отступать перед неодолимым натиском русской рати.
Трудно пришлось наступающим, когда они попали в узкие улички и тупики татарского города. Здесь нельзя было ввести в бой большие силы, а казанцы подняли всех, кто мог сражаться.
Жертвы с обеих сторон были огромны. Но одолевала московская рать. Русские воины помнили разоренный Киев, Владимир,
Мечи тупились о вражескую броню, руки устали наносить и отражать удары. Уже несколько часов длилось сражение, и время склонилось за полдень. Битва растеклась по всему городу. В закоулках, на дворах, на плоских кровлях вспыхивали короткие, стремительные схватки. Звон оружия, боевые клики, хриплые стоны…
Погиб удалой боец на саблях Ничипор Пройдисвит, сраженный янычаром огромного роста. Чубатая казацкая голова покатилась с широких плеч, в последний раз страшно сверкнув глазами. Недолго торжествовал победитель: Василий Дубас, вывернувшись из-за угла, взметнул тяжелой дубиной, и турок упал с раздробленным черепом.
Пало в бою немало начальных людей и рядовых стрельцов. Олончанин Лука Сердитый отполз в тупик со стрелой в плече; кровь лилась струей, и не было возможности ее остановить, пока стрела торчала в ране. Всегда красное лицо олончанина начинало бледнеть от потери крови. Озлясь, Лука дернул стрелу, и она вылетела с клочьями мяса. Отрезав ножом подол рубахи, раненый кое-как перевязал плечо…
Стало ясно, что Москва победила. Тысячи перебитых татарских воинов валялись на улицах, остальные скрылись.
Русская рать начала располагаться на отдых. Иные воины, истомленные продолжительным боем, ложились прямо на землю и засыпали мертвым сном. Другие доставали из походных сумок хлеб и утоляли голод.
Глава XVIII
Спасение Никиты Булата
Голован с неизменным спутником Филимоном разыскивал дворец первосвященника. Спросить было не у кого, и они долго блуждали по пустынным улицам. Наконец, услышав плач в сакле с настежь раскрытой дверью, Андрей бросился туда, вывел татарчонка лет двенадцати.
– Паренек, не бойся, мы тебя не тронем! Покажи, где ваш главный мулла живет!
Мальчишка глядел, ничего не понимая. Его заплаканные черные глазенки блестели, как у звереныша, он тер кулаком замурзанные щеки.
– Ты не так! – вмешался Филимон. – Я умею с ихним братом разговаривать… Эй, знаком! Мулла, большой мулла бар? Э? Сеид бар, айда! [171]
– Сеид? – Мальчик понял. – Сеид айда!
И он повел русских в ту часть города, где, мало затронутые пушечным обстрелом, стояли дома казанских богачей. Тут было тихо и безлюдно. Лишь изредка показывались вдали вражеские воины и тотчас скрывались: очевидно, татары думали, что двое русских – разведчики большого отряда.
171
Бар (татарск.) –
– Эх, Ильин, – с тревогой говорил Филимон, – попадем мы в беду! Налетят недруги – что мы двое сделаем?..
Филимон чрезвычайно обрадовался, когда, выглянув из-за угла, увидел русских. Он бросился навстречу:
– Братцы, сюда, сюда давай! Здесь свои!
К Андрею подошли Нечай, Демид Жук и Василий Дубас. Возбужденные боем, они тяжело дышали, лица их были покрыты грязью и кровью.
– Андрюша, – весело вскричал Нечай, – какая надобность тебе тута ходить?
Голован быстро объяснил, и маленький отряд двинулся по узкой улице.
До дворца Музафара-муллы добрались благополучно и отпустили татарчонка. Русские перебежали через пустой двор мужской половины и остановились перед закрытой калиткой. Прочная дверь выдержала первые удары.
– А ну, берись дружней! – скомандовал Филимон.
Из земли вырвали скамейку, подтащили, размахнулись:
– Р-раз!.. Р-раз!..
– Дружиной возьмемся – сразу сделаем, – пыхтели мужики.
– Дружиной, робятушки, ловко и батьку бить! – подсмеивался веселый Нечай.
Дверь разлетелась вдребезги, и люди, толкая один другого, хлынули в калитку.
Голован бежал впереди, и ноги у него подкашивались.
И вдруг у низенькой сакли он увидел согбенного старика с обнаженной головой, с венчиком седых волос вокруг большой лысины. Его поддерживала высокая девушка с русыми косами и голубыми глазами. Старик бессильно переступал навстречу русским, размахивал руками и слабо кричал…
– Никита!..
Голован бросился к учителю. Старик был так поражен, что не мог сделать и шагу: Андрей, которого он много лет считал мертвым, появился выросший, возмужавший…
– Андрюшенька, родный!.. Живой?.. А я-то по тебе горевал…
– Отец… наставник… – взволнованно бормотал Голован. – Уж как же я рад!..
Никита, Голован, Дуня и ратники вышли из дворца сеида через потайную калитку. Булат брел, поддерживаемый Андреем и Филимоном. Забывая о недугах, старик рассказывал неожиданно обретенному любимому ученику историю своего плена, говорил, что не чаял на этом свете свидеться с Андрюшей, когда оставил ею на лесной полянке с разрубленной головой…
– Теперь мы с тобой никогда-никогда не расстанемся! – твердил Голован.
– Мы с тобой, Андрюша, еще строить будем: соскучилась душа по работе!
Дуня шла, пугливо озираясь: это был ее первый выход за стены дворца, где прожила она с пеленок. Чтобы не обращать на себя внимания, Дуня накинула сверху широкий армяк Филимона, голову прикрыла колпаком, подобранным на улице.
Филимон и Нечай, шедшие впереди, бросали во все стороны острые взгляды, боясь недобрых встреч. Андрей и Филимон почти несли на руках Булата, ослабевшего от нежданной радости.
– Алла! Алла! – вдруг раздались грозные боевые клики.