Золотые листья
Шрифт:
Она уже не слышала, распатланная по улице, за село, в тайгу побежала.
Мимо ворот Васена плелась, остановилась у калитки растворенной, то на Анику глядела орущего, то Алене вслед. А как та из виду скрылась, старуха к церкви с воплями поковыляла:
– Ведьмой голой Алена из трубы вылетела, а за ней... дым да огонь!
А молодуха через лес к болоту побежала, на кочку, другую скакнула, в самую топь, не думая, бросилась, по грудь провалилась, холодом ее остудило, хотела назад, да за ноги будто кто вниз потянул. Алена в отчаянье к небу голову вскинула - в облаках белых оно, синее-синее, и орел в вышине
– Ах, пожить бы еще!
– только и вырвалось из груди Алениной. И в черной воде лицо ее белое скрылось. Лишь волосы длинные с пузырями на поверхности плавали... "Вот и конец!" - у Алены последняя мысль промелькнула, и болью рвануло голову, будто Аника пятерню запустил, и сознание вышибло.
Очнулась Алена,.- по лицу будто гладит кто. Простонала:
– Где я? Что со мной?
Слышит - над ухом звенькнуло. Веки разомкнула, в сторону скосила глаза, увидела,- с кустика птаха вспорхнула. А по лицу все гладит и гладит ласково кто-то. Повернула голову и отпрянула: мужик сидит перед ней, косматущий, бородища с проседью - сущий лешак. Ладонью с лица ее налипший сор сбирает. Поодаль жердина лежит, на конце клок волос в сучьях запутался. Поняла все Алена - старого Данилу признала. Видать, брел по берегу, увидел ее тонущую, да не мог рукой ухватить. Длинную палку выломал, зацепил концом за волосы, потянул, да в спешке-то сорвалось. Клок волос вырвал. Второй раз зацепил, намотал покрепче и вытянул.
Сам он который уж год отшельником жил на острове. Как озеро совсем заболотилось и за орехом добраться мужики не могли,- летом, осенью топко, а к зиме орех выпадет, а что останется, птицы повыклюют, белки повы-шелушат, - Данила и надумал с зимы остаться на Гриве. Сначала в землянке жил, летом избу выстроил. Осенью много ореха добыл. Как мороз болото сковал, мужики на подводах приехали, припасов Даниле привезли, спрашивают;
– Не наскучило ли?
Да он посмеялся:
– Дух на острове вольный, зверя, птицы полно, скоро и пчел разведу. А по воскресным дням благовест слушаю. На Гриве его шибко слыхать, особенно, как ветер в мою сторону.
Так и жил. Вокруг острова в чистой воде карасей ловил, а через болото к берегу по кочкам - тропу тайную выискал, в село иногда сам хаживал. Про Аленино горе ране слыхивал, а тут самому пришлось бабу спасать. Взвалил на плечи да по тропе своей унес на Гриву. И вскоре повитухой стал. Принесла она девчоночку, Аришкой назвала. А как от родов оправилась, сжилась со старым Данилою. Хоть волосом сед, однако силою крепок и душою чист. А как в тиши ночной сказки любовные начнет сказывать - сердце у Алены заходится. Чего ж с таким не любиться...
Меж собой решили, про то, что Алена спаслась, - молчок!
Вскоре Данила привез петуха с курами, потом козу, на другое лето сено накосил, с морозами корову привел. Мужики, что за орехами приезжали, удивлялись:
– Без бабьих рук с хозяйством как управляешься?
Вздыхал Данила: один, мол, за всем приглядываю. Да мужики не шибко верили:
"Эвон какой порядок в горнице!
– меж собой поговаривали: - Никак с лешачихой живет али с русалкою". Однако рукою махнули: дело, дескать, его холостяцкое. А про Алену, что жива-де, что с Данилою судьбу поделила, и думать не думали, к их приезду на конец острова она уходила. Там Данила избушку-времянку построил. В ней и ждала с Аришкой, покуда
Через сколько-то лет Аришка шустрой девчонкой выросла, уже и матери пособляла. Летним днем пасла козу да прикорнула на солнышке, а очнулась нет козы. Подумала: "К осинкам, поди, убегла. Любит листочки пощипать, а тут кедры одни", и отправилась искать в дальний конец острова. Вышла на берег и, вправду, козу увидела: на задних копытцах стоит, передними уперлась в деревце, морду тянет, листочки сощипывает. А на нижней ветке девчонка, годами с Аришку, сидит, плачет - боится козы. Отогнала Аришка козу, к кедру привязала. Спрашивает: кто, мол, такая и как на остров попала. Девчонка с ветки спрыгнула да и говорит:
– Водяного я внучка, тебя давно знаю, погодки с тобой мы. Мамку твою дед мой хотел к себе уволочь, да, вишь, Данила спас. Дед мой Данилу знал, потому и от Алены отступился. А тебе спасибо - твою козу рогатую шибко боюсь!
Аришка усмехнулась, козу подоила, молока в крынке русалке дала:
– Чего ж бояться? Моя коза добрая.
Русалочка молоко выпила, вздохнула:
– Отослать хотела козу от деревца, а она, вишь, рога на меня наставила.- Потом глянула строго и добавила: - К осинкам ее пускать не следует, не простые они, по осени покажу, что с листочками будет.
С той встречи стали девчонки подружками. Арина русалочку козьим да коровьим молоком угощала, а та места топкие угадывать научила, кочки узнавать, какая крепкая, какая обманная, на какую можно ступать, на какую нет.
К осени уговорила Арину ночью прийти на то место, где осинки листвой осенней краснели. Спрятались в кустах, стали ждать. Глядят, из воды водяной вылез, сундук за собой вытащил. Вслед русалка взрослая вышла, осинку тряхнула руками, та со звоном денежками осыпалась. Водяной хохочет, согревает денежки да в сундук кидает. Как полный наполнил, уволок обратно. За ним и русалка ушла.
Выскочила маленькая русалочка из кустов, оставшиеся листья с деревца давай собирать. Как до листочка дотронется, он денежкой станет, набрала целую горсть и к Аришке бегом:
– На-ко на память тебе, со мной когда еще свидишься - лешак молодой с дальнего леса посватался, к нему перейду скоро. Хоть я и нежить, а любовь среди нас тоже есть.
Поцеловала русалка Аришку, к воде побежала, ножку к ножке приставила рыбий хвостик вместо них получился, и скрылась в воде.
Аришка золотые домой отнесла, Даниле с Аленой все рассказала. Старик про разбойников ране слыхал, что они на Гриве добычу делили, и по-своему рассудил: нашла, дескать, клад, а про подарок русалкин выдумала. И Алене так объяснил. А та, довольная, говорит:
– Аришка-то скоро девушкой станет, приданое теперь есть. Не век же ей сидеть с нами на острове.
– И вздохнула тут же.
– Да как объявиться? Чья да откуда? Люди спросят. На селе меня уж давно погибшей считают!
А то и верно, мужики в тайге ее долго искали, потом рукою махнули, мол, в болоте утопла. Бабы поплакали, старушонки покрестились, поохали, Алену жалеючи, а кой-кто носы почесывал, животы поглаживал - Аника по жене на славу поминки справлял, стол ломился от кушаний. Окромя именитых гостей полсела голытьбы приходило. Никого Аника не гнал, да не потому, что почтенье покойной оказывал - любил богатством похвастаться, и девятый и сороковой день отметили.