Зона
Шрифт:
— Доброе! Очень даже доброе, ясное! — улыбнулась в ответ Варвара.
— А вы все шагаете? — то ли спрашивая, то ли удивляясь, воскликнул начальник отряда майор Петров.
— Шагаю, Александр Иванович, говорят полезно. Вот и стараюсь. Подошли к проходной, Железные двойные двери раздвинулись, пропустили приехавших и замкнулись, отделив, как говорят осужденные, от «вольного мира». Отдав в окошечко чернявому солдатику пропуска, учителя зашагали по территории мимо жилых секций к одноэтажному деревянному, находящемуся в конце зоны зданию, похожему на длинный барак, как и везде, с железными решетками на крошечных
После зеленого луга, широкого раздолья вспаханного трактором поля мир за высоким забором показался Варваре особенно неуютным.
— А ведь раньше, — подумала Варвара, — когда только пришла работать в зону, вот тут был сквер, а там — большая клумба. И скамеечки кругом, как в доме отдыха. Даже садовника со спецобразованием содержали. Валерий Иванович, помните, какие здесь цветы росли?
— Было время, — не задумываясь, как будто того и ждал, поддакнул физик. — Красивые цветы росли и «крысятничек» погуливал. Елена Егоровна, где вы? «Крысятничка-то» помните? Вас ведь провожал! — забалагурил физик.
— Кончайте! — вспыхнула Елена, — столетняя история, а до сих пор снится.
— Что за «крысятничек»? Что было? Расскажите! — подхватила разговор любопытная и словоохотливая «второкурсница» Алла Алексеевна. Муж у Аллы учился на втором курсе военного учреждения.
— Да чего там рассказывать. Струсила я. Очень даже струсила, — вздохнула Елена Егоровна. — Секторов тогда не было. Локальных зон тоже. Один общий забор вокруг колонии. Мы с Марией Ивановной шли, как сейчас, по территории. И вдруг нас догоняет голый парень, изо рта пена бьет. Из пузырей бородища чуть ли не до пупка свисает. А сзади толпа из жителей колонии на расстоянии десяти-пятнадцати метров. Мы идем, и «крысятник» идет. Я покосилась на него да как, кинусь бежать к вахте. Вдогонку гогот, свист, улюлюканье. Позорище. Все это вспоминать страшно.
— А почему он голый и пена? — удивилась Алла Алексеевна.
— «Крысятник» он. Тот, кто у своих украл. За это его накормили хозяйственным мылом, да еще заставили вот так погулять.
— А он бы не ел?!
— Попробуй не съешь! Отобьют все внутри и следочка не оставят. Сейчас другие времена, не стало такого откровенного безобразия. От воспоминаний Елена Егоровна даже побелела.
— Вот людоеды! Самим можно человека ограбить, изнасиловать, убить. А как же поговорка: «Вор у вора дубинку украл»!
— То поговорка, а здесь воровской закон не позволяет. Зона, — добавил Валерий Иванович. — Кончаем разговоры, Везувия догоняет! Она сегодня не в духах. Как мегера в автобус влетела.
— Не в духах, а в одеколоне! — пошутила Мария Ивановна, — Небось дома что-то не так, вот и гневается. Значит, будет разгон.
Полная неторопливая Мария Ивановна работала в младших классах, старательно выписывала иксы и игреки, решала пропорции. Бойкие учащиеся иногда спрашивали: «Гражданка учительница, сколько вам до ста лет не хватает?» На что Мария Ивановна спокойно улыбалась и предлагала новый алгебраический пример. Администрация школы изредка ее поругивала. Мария Ивановна была невозмутима. и стойко держала курс на пенсию.
ВАСИН
Узкое школьное окно с рейками, похожими на решетку, смотрело
— Ишь расчирикался! — зло подумал Васин и повернулся к доске. У доски хрупкая на вид учительница бойко объясняла глаголы.
— И эта глаголит, — опять обозлился Васин, вздохнул, стал списывать с доски предложение, не дописав до половины, оросил, отвернулся к окну. — Кому нужны эти глаголы? Что в них толку? Кончится срок, будет мне тридцать пять. «Вся жизнь впереди, надейся и жди».
Воробья на ветке не было, лишь покачивалась тополиная веточка.
— Мне бы сейчас так, — подумал Васин, — вспорхнуть и полететь куда глаза глядят. А куда они глядят? Домой? А где отчий дом?
Невеселые мысли закружили и понесли Васина прочь из колонии, где он отбывал срок, как числилось в деле «затяжное преступление против здоровья трудящихся». — «За тяжкое»... ишь ты! Да этого спиногрыза убить было мало, а я только по косорыльнику крепко двинул! — продолжал злобиться Васин.
— Эй! — толкнул Васина сосед по парте, — очнись! Алла Алексеевна к доске вызывает.
— Не пойду! — буркнул Васин. — Я ничего не понял. На другом уроке отвечу.
— Что тут непонятного? Глаголы совершенного вида...
— Бросьте, Алла Алексеевна. Глаголы, может быть, и совершенны, а Васин — нет. И, вообще, глаголы все, глаголы! — неожиданно вмешался весельчак класса Виноградов. — Давайте лучше поговорим на больную тему. Как там на свободе? Чего новенького?
— Что новенького? — машинально переспросила учительница. — Да, вроде, ничего. Все то же.
— Я ее, эту свободу, год не видел. И еще девять лет не увижу! — добавил Виноградов уже невесело. Прозвенел звонок с урока.
ГРОМОВ
— Я спрашиваю, почему не работаешь?! — гремел начальник отряда Петров. Узловатые пальцы майора нервно перебирали листок со списком нарушителей за прошлую неделю.
— Чего ты хочешь?
Громов с глазами, похожими на переспелую вишню, кривил румяные губы, смотрел на начальника невинным взглядом. — Неужели дознался? Енот! Тогда опять ПКТ. Помещение камерного типа вспомнил, как тяжелый сон. Сосед по камере попался психованный. Сначала, вроде, подружились, вспоминали «похождения», хвастались, сетовали.
— Сижу почти ни за что, — ухмылялся Громов, — девчонку изловили около железнодорожной насыпи. Девчонка персик. Рот портянкой заткнули. Ха! Перестарались. А она, стерва, не сдохла, на дорогу выползла. Оказалось ей четырнадцать — малолетка, дали групповую. А ты откуда такой фрукт?
— А, — махнул рукой Петрушин, — из деревни Боровки. Не слыхал? Училище, общага, хлеб-соль, портянка-казенка. Фуражка — козырек и чтоб вдоль носа! Маманя в деревне пашет. Папаня — отпахал. Брательник — тракторист-механизатор широкого профиля. Самогон — целый молочный бидон, вместо молока хлебал. Тридцати лет не стукнуло, а уже готов — представился! А я в город подался. Харч казенный. А тут свадебка у дружка, кисейная, так символика: кольца обручальные, песни величальные. Тащились вечер. Потом в общагу двинул. Эта там сидит — воспитательница.