Зов
Шрифт:
— Серёга, Коля, из-за меня всё это произошло, — тихо проговорил Марченко.
— Что произошло, Саня, то уже произошло. Я видел, как ты там до последнего держался, — подбодрил я его.
— Каждый бы так поступил, — засмущался Серёга.
— Каждый да не каждый, — махнул я рукой, — ладно! А что было после того, как я отрубился?
— Ну, я как химией поливать начал направо-налево, змеи сразу в стороны, а одну, которая к тебе уже лежачему устремилась, я прикладом приголубил. Потом вколол тебе сначала свою «Антигюрзу», а потом уже и твою, а тут уже и Саня на ноги поднялся. Повезло ему, не прокусили куртку. Потом он еще и свой препарат
Серёга вопросительно посмотрел на меня.
— Сухие они были, без яда! Один только полноценный укус-то и был! — снова терпеливо повторил я. — Ты лучше расскажи мне, что дальше-то было?
— Они утром, как проснулись, меня взяли с собой на Пятак, — с готовностью продолжил Сергей, — женщина эта, она была в каком-то комбинезоне с капюшоном и забралом в мелкую стальную сетку. Змеюк там еще было — мама, не горюй! Я там химией полил всё хорошо, а потом показал им на месте, что было да как, только ее, по-моему, другое интересовало больше…
— Что? — в один голос спросили мы.
— Не знаю. Мельком глянула на место, где произошло ЧП, и пошла в сторону водопада, ну то самое место, где водопад только по весне и бывает.
— Знаю такое.
— Ну вот! Бродила она там минут сорок. Потом мы улетели на заставу, и всё.
— Понятно! Ну всё, ребята, решили — тема закрыта, мы все живы-здоровы и, Слава Богу!
Крепко пожав друг другу руки, мы по очереди обнялись и пошли в столовую. Больше мы к тому ЧП не возвращались.
До середины ноября дни пролетели быстро.
Обучение молодых бойцов проходило без особых проблем. Левый фланг после Правого — всё равно, что Сочи после Южного Сахалина: и там юг, и там, только разница в климате и ландшафте более чем ощутимая.
И вот сегодня вечером случилось то, чего в армии все ждут с особым трепетом и нетерпением.
Ровно в двадцать ноль-ноль на боевом расчете начальник заставы майор Степанов объявил, что старший сержант Пограничных войск Николай Смирнов согласно приказу Министра Обороны СССР увольняется из рядов доблестных Вооруженных сил в запас, и, что завтра в одиннадцать ноль-ноль с заставы в отряд пойдет уазик, и мне надлежит быть к этому времени полностью готовым и собранным.
Ком подступил у меня к горлу.
Почти два года на заставе сроднили меня с этим местом и людьми. Только скорая встреча с отцом грела душу и наполняла сердце радостью.
Ночь прошла в разговорах с ребятами. Оставляли друг другу адреса, у кого дома были телефоны — те оставляли номера, обещали собираться каждый год на день пограничника и не теряться… Шутили, вспоминали смешные и не очень моменты из нашей службы, вспоминали ребят, уже ушедших с нашей заставы на дембель.
Кто-то уходил в ночной наряд, кто-то возвращался из наряда и присоединялся
Ближе к ночи появился прапорщик Арзуманян. Отвел меня в сторонку и больше попросил, чем приказал, — чтобы бражки не было ни капли, и я ему клятвенно это пообещал. Нам и без бражки было хорошо!
Он кивнул, похлопал меня по плечу и всунул в руки матерчатую сумку, в которой позвякивали стеклянные банки с закатками.
— Угостишь ребят! Пустые банки и сумку Фоме отдашь, смотри не разбей, жена мне голову за них откусит.
Акоп Суреныч принес нам всяких там национальных армянских солений и приправ. За это ему и его жене всегда наше отдельное спасибо! Его жена, милая и добродушная толстушка тётя Дарина, заготавливала их летом чуть ли не на всю заставу, и все свободные от нарядов с удовольствием ей в этом помогали.
Фома тоже расстарался и приготовил свои фирменные котлеты. Он даже умудрился сварганить шикарный торт из обычного печенья и сгущенного молока! На вкус получился не хуже, чем тот самый знаменитый «Наполеон».
Одним словом, проводили меня ребята очень душевно. Иногда офицеры позволяли нам такие вольности, но только в виде большого исключения. Но имелась на нашей заставе еще одна старая традиция, которая была лакмусовой бумажкой, чтобы понять, как к тебе относятся на самом деле.
Когда с заставы забирали дембеля, то его машину толкали руками за ворота. Чем больше уважения к тебе, тем дальше ее толкают. Как правило, метров тридцать-сорок считалось очень хорошей приличной дистанцией, но бывали и такие случаи, когда машина заводилась прямо во дворе заставы и своим ходом выезжала за ворота. Ритуал был отработан до мелочей, и водитель сам знал заранее, как ему поступить.
На следующий день ближе к одиннадцати часам я вышел из каптерки в своей парадной форме, застегивая отутюженную дембельскую шинель. В помещении заставы никого, у дежурного тоже пусто!
Где это все?
Неужели попрятались? Бывали такие случаи, когда не хотелось встречаться глазами с тем, кто сейчас навсегда покидал эти стены.
Неужели и я… чем обидел?
Нервно дернув щекой, я толкнул входную дверь заставы от себя.
А… вот они где!
Все, кто был сейчас не на флангах и не в нарядах, собрались во дворе: и начальник, и офицеры, и улыбающийся прапорщик Арзуманян, и молодые, и старички — все были здесь!
— Ну, давай прощаться, — Степанов первый пожал мне руку и хлопнул по плечу.
Я по очереди пожал руки всем офицерам, а с прапорщиком даже чуть приобнялся — хороший он мужик, справедливый! И потом понеслось ото всех остальных. Хлопки по спине, крепкие рукопожатия, пожелания нормальной жизни на гражданке…
— Всё, Смирнов. Давай в машину, а то до вечера не уедешь, — улыбаясь, скомандовал майор Степанов.
Закинув вещмешок на заднее сиденье армейского уазика, я пристроился рядом.
Старшим машины на этот раз был сам Арзуманян.
— Ну чито? Заводи слишь! Паехали! — поторопил он водителя.
Водитель нажал кнопку стартера. Под капотом что-то затарахтело, забухало и заглохло.
— Вот зараза! Опять! — в сердцах водитель стукнул по рулю и вылез из машины.
— Мужики, помогите толкнуть! Не заводится! — прокричал он столпившимся на крыльце заставы погранцам.
Старички с ревом кинулись к машине и начали толкать уазик. За ними, крича и улюлюкая, побежали молодые, и только офицеры стояли на крыльце и улыбались.