Зумана
Шрифт:
— Нет. Нет, друг мой. Я не жалею. И не хочу.
Вспоминая, этот разговор, Шут думал о непредсказуемых поворотах жизни. Наверное, стоило уже привыкнуть к чудачествам судьбы, которая так любила устраивать ему сюрпризы — и счастливые, и каких врагу не пожелаешь. А нынешний был таков, что Шут еще сам не понимал, чего теперь ждать. Впрочем, интуиция настойчиво подсказывала ему, что переживать и волноваться никакого резону нет. Скорее уж наоборот стоило всецело довериться воле высших сил… Но одного он никак не понимал — зачем богам понадобилось впутывать в это Элею? Сам-то он, ясное дело, только того и желал — встретить человека,
Впрочем, это было уже не важно. Главное он понял — никакого права не имеют господа хранители решать за свою принцессу и осуществлять задуманное. Так что Шут незамедлительно отправился искать уважаемого сэра Дорвела, которому надлежало скорейшим образом объяснить, почему он не имеет права вмешиваться в выбор наследницы. Почему не нужно силой возвращать ее на корабль и уж тем более пытаться как-либо причинить вред шаману. Последнее было вдвойне дуростью, потому что Кайза уже наверняка почувствовал намерения своих «гостей» и был вполне готов к любым сюрпризам.
Далеко рыцари не ушли. Стадо баранов паслось за вторым по счету перевалом. Рядом с животными Шут увидел и хранителей. Они не спешили устраивать бойню, вероятно, никому не хотелось пачкать в овечьей крови свои благородные руки и белые плащи, которые, впрочем, давно стали того же цвета, что и манжеты на Шутовой рубахе.
Его заметили сразу. Насторожились. Шут почувствовал эту отчужденность и неприязнь как легкую тяжесть под затылком, но, сказать по правде, он и сам не особенно пытался натянуть маску любезности. Сначала он хотел отозвать сэра Дорвела в сторонку и тихо убедить его не делать глупостей, но потом отказался от этой мысли. Чутье подсказало, что это будет лишь бессмысленной тратой времени.
Поэтому он даже витиеватых предисловий сплетать не стал. Взял да и сказал прямо:
— Вы не имеете права этого делать.
Почти все рыцари уставились на Шута как на полного идиота, они и не поняли о чем тот толкует. Но сэр Дорвел понял. Он вспыхнул лицом, краска залила даже слегка оттопыренные веснушчатые уши хранителя.
"Все-таки благородство трудно в себе давить" — пожалел его Шут.
Между тем суть разговора прояснилась и для некоторых других стражей. Они запереглядывались, недоумевая, откуда этому подозрительному господину Патрику стал известен их тайный план.
Первым решил выступить тот самый сэр Нурс, который уже давно мучился от желания натыкать принцессиного выскочку во все его недостатки. Главным из которых, разумеется, было отсутствие титула…
— Вы бы, господин шут, не лезли не в свое дело, — едко произнес он, радуясь, что наконец сумеет реализовать давнее хотение. — Вы здесь вообще никто и права голоса не имеете!
"Не иначе, как младший сын или вовсе бастард, — с тоской подумал Шут. — А то откуда бы еще такая потребность на ком-то отыграться… Ну хоть на ком-нибудь, кто слабей и ниже по положению"
— Пусть я и никто, — спокойно ответил он Нурсу, — но право голоса у меня есть. Вы можете, конечно, связать меня вместе с Ее Высочеством и тоже навьючить на лошадку… или вовсе оставить здесь на поживу недобитому колдуну… Можете. Силы у вас хватит. А вот совести? — Шут обернулся к сэру Дорвелу и продолжал, уже глядя ему в глаза: — Я имею право слова. И вы отнимете у меня эту привилегию, только лишив способности говорить, — ему ужасно не хотелось пользоваться подарком Давиана, но это был как раз тот случай, ради которого королевский знак и хранился в кармане у
— Ба… — выдохнул рыцарь со сложнозапоминаемым длинным именем и почти таким же длинным носом.
— Светлые боги! — подхватили еще несколько человек.
А сэр Дорвел просто стоял и, стиснув губы, смотрел на золотой кругляш в ладони у Шута. Долго смотрел. Уже все рыцари исчерпали свои изумленные возгласы, а этот немолодой умный человек сражался со своими какими-то внутренними демонами, без эмоций и взмахов руками принимал единственно верное решение…
— Почему вы против? — спросил он наконец, подняв на Шута полные грусти глаза.
— Потому что о н а этого не желает, — без колебаний ответил тот. — Потому что она никогда вам этого не простит. Потому что это сломает что-то очень важное в ее судьбе, — удивленные и скептические взгляды хранителей обжигали как холодный злой ветер. — Это правда! — сердито воскликнул Шут. — Не спрашивайте меня, откуда я знаю! Просто знаю… — сдвинув брови к самой переносице, он рывком убрал королевский знак обратно за пазуху, во внутренний карман куртки. Все равно все уже поняли, с чем имеют дело. И никому уже не надо было говорить, что вот он, Руальдов дурак, шут, игрушка для господ, имеет право не только говорить, но и решать за всех, включая даже горделивого лорда Этена. — В общем, я против, — просто закончил он и выразительно обвел взглядом собравшихся. Чуть поодаль вдруг испуганно принялся блеять баран, резкий порыв ветра захлопал плащами хранителей. Шут прикрыл глаза, чтобы их не засыпало песком, а сам подумал, что вот сейчас его очень просто будет повалить наземь и скрутить. И поминай потом как звали, дескать был такой господин Патрик… А Элее скажут, что, мол, сгинул где-то блаженный. Мало ли куда забрел сдуру…
Но нет… ветер пронесся мимо, пыль опала, а сэр Дорвел с глубоким вздохом промолвил:
— Ваша правда. Мы не вольны противиться тому, кто говорит именем короля. Такой поступок будет верхом бесчестия. И даже если об этом не узнает никто, кроме стоящих здесь… какие из нас после этого стражи короны?.. Я… — он сокрушенно качнул головой, — я искренне надеюсь, вы не ошибаетесь, господин Патрик. Дай-то боги, чтобы было именно так…
Кайза вернулся, как и обещал — к ночи следующего дня. Усталый, пыльный и сердитый. Спрыгнул с коня, снял с него седло и, не замечая никого вокруг, ушел в свой тэн. Только на миг остановился у порога и бросил сэру Дорвелу, который взволнованно ждал хоть слова:
— Что обещал — сделал. Теперь ваш черед. Утром чтоб я вас тут не видел.
Шут направился следом, надеясь все-таки узнать, как оно там, на берегу. Но шаман с порога замахал на него руками:
— После, после расскажу! Давай-ка, лучше, сходи за водой. Котелок — вон стоит. Да не спеши особо… мне тут с твоей принцессой перемолвиться надо.
Шут кивнул, подхватил закопченную посудину и двинулся в ту сторону, откуда еле слышно доносилось журчание. Он шел, раздвигая высокие травы, и смотрел на звезды, что уже успели густо усеять темно-синее небо. Запах земли и сухих стеблей наполнял воздух. В шелесте ветра и перезвоне ручейковых струй звездная ночь опускалась на степь. Заслушавшись этой музыки сумерек, Шут неожиданно понял, что потаенная боль отступила, спряталась куда-то подальше, освободив место для простых человеческих радостей. Он глубоко вдохнул и вдруг, не сдержав внезапно накатившего мальчишечьего восторга, побежал по степи, раскинув руки, запрокинув голову.