Зверь поневоле
Шрифт:
Скрипнули петли, из-за двери показалась растрепанная макушка Сурина.
– Алого света, малышка Шелли. Правда, нынче скорее серого, – фыркнул мужчина в густую бороду, переводя взгляд на небо.
Шелли потупилась, пред ним она всегда ощущала себя неловко. Как защитник селения, тот славился силой и добытым в бою опытом еще при расцвете Империи, а острый язык часто вел к неоднозначным сценам. Бесстыдник. Давеча, стоило задрать подол для удобства передвижения по лесу, он отвесил ей комплимент о мощных лодыжках. Смеялся весь отряд.
От воспоминания вспыхнули щеки.
– Ага, – недовольно пробурчала
Вслед донеслось насмешливое:
– Еще в обиде? Не злись, Рошель!
Послышался звук удара и ругательства. Судя по грохоту, Сурин напоролся на новые бревна, сложенные аккурат у выхода. С его грузными телесами наверняка ушиб вышел добротным. Так старому дураку и надо! Губы сами растянулись в улыбке, а настроение, кажется, стало чуточку лучше.
Вскоре за крайней к лесу избой показалась гора и черный зев пещеры, деревянные врата раскрылись, обещая защиту. Шелли скользнула меж галдящими детьми, обежала укрепления, скосив ненароком взгляд на острые наконечники пристроенных в земле копий, ловко перебежала по доске, перекинутой через глубокий ров с заранее уложенными на дно щепками и соломой, и юркнула внутрь укрытия. В ноздри ударил привычный дух прелого сена и жженых свечей. Тьму разгонял теплый свет. Она двинулась вдоль лежбищ, аккуратно огибая чужие постели. Запнуться о кого – дело житейское, однако в том приятного мало, как для спотыкающегося, так и для несчастного, кто под эти ноги угодил.
От дальней стены махнула ладонью Мира. Её волосы без единой торчащей спутанной пряди отбросило за спину, когда подруга кинулась навстречу. Шелли улыбнулась.
– С рассвета тебя не видела. И нравится эта охота? – поспешно затрещала Мира, когда меж ними осталось меньше метра. – Не ела наверняка, вон юбки на животе болтаются. Скоро так себя заморишь!
И так всегда: подруга точно курица-наседка беспокоилась о слишком мелких вещах. То платье старо, то питается редко, то занимается не тем. В груди Шелли заклокотало приятное тепло, что возникало каждый раз, стоило уловить беспокойство в мелодичном говоре Миры. Она редко молчала, и часто её речи не нуждались в ответе вовсе, напоминая разговор человека с самим собой.
– Пошли скорее, я тебе кой-чего захватила. Сегодня была похлебка к обеду, а к ужину – печеный на вертеле кролик. Очень вкусно.
И правда, стоило добраться до одеял, как в руки всучили завернутый в тряпицу куль. Внутри сыскалось два больших куска черного хлеба и немного мяса на кости.
В животе громко заурчало, Шелли зарделась и спешно надкусила угощенье.
– Альма так старалась, я прямо с костра стащила! Едва от неё по хребту не огребла! Но все уже остыло, и хлеб зачерствел, – голос Миры понизился, а лицо приняло виноватое выражение. – Но ты сама хороша, поди дождись!
– Нифео, – раздался неразборчивый ответ. Она сглотнула и облизала губы. – Очень вкусно, спасибо.
Благодарность Мира заслужила, как никто другой. Дерек, она и Ричи всегда были подле неё все эти четырнадцать лет после кончины матушки. Первые полгода оказались особенно трудными: приходили кошмары. Постоянно. Каждую клятую ночь. Их не умаляли ни добрые слова подруги, ни снадобья лекаря. Постепенно страх ослаб, а сны перестали казаться реальными. Сны – это всего лишь сны, в них
– Где задержалась?
Промялась солома под весом тела. Мира с интересом всмотрелась в её лицо. Шелли сглотнула, обсосала пальцы и, припрятав грязную тряпицу с кроличьими костями у лежбища, опустилась рядом.
– В кладовой встретила Сурина, ну, знаешь, он всегда такой противный.
– О… Рассказала бы главе уже. Как смеет защитник отпускать похабные шутки его дочери вслед?! И что это, вообще, за защитник такой. Старик и дурья башка!
Шелли поперхнулась, подивившись горячности подруги.
– Брось, то всего лишь шутки, пусть и неприятные. Но ты же знаешь батюшку: отлупит так, что, боюсь, сердце старца не выдержит. Да и Альма ему после еще добавит.
Мира согласно фыркнула: жена Сурина вовсе не отличалась кротким нравом, пусть с ними и была всегда добра.
– А охота? И отчего ты так любишь это дело? Пальцы все в мозолях, руки как у мужика уже!
Замечание лучше игнорировать, ведь стоит распалиться в споре, тот затянется надолго, в худшем случае, вовсе завершится взаимной обидой. А ругаться с подругой хотелось в последнюю очередь, к тому же по такому поводу.
– Неплохо.
Уловом она гордилась, и то слышалось, звенело в голосе колоколами поутру. Не все юнцы справлялись так хорошо, как она.
– Поздравляю, значит, не зря собрала репей, – хихикнула Мира, а Шелли удивленно вскинула брови. Скосила глаза, когда подруга протянула пальцы к воротнику.
Действительно, репейник. Теперь и ей хотелось хохотать.
– Великая охотница, да вам стоило стать травницей.
– Благодарю за похвалу, я обязательно об этом подумаю, – скривилась Шелли и все же рассмеялась, не в силах сдержаться. – Но у меня правда отлично выходит стрельба из лука, думаю, даже лучше, чем у Ричи.
Она запнулась, осознав, что выпалила имя, не подумав, и скосила взгляд на Миру. Узкие плечи той дрогнули, а фигурка вся будто сжалась.
– Как думаешь, Ричи вернется? – шепот показался слишком громким.
– Все будет хорошо. С ним все будет хорошо.
Мира кивнула и завернулась плотнее в одеяла. Раздались тихие всхлипы. Шелли положила ладонь ей на плечо и легонько сжала. Её, как и подругу, не покидали дурные мысли. Сердце билось чаще, в горле пересохло. Действительно вернется? Думы не отпускали из крепких тисков, мучили, когда она всматривалась этим днем в лежащие вдали горы. Ричи – её жених, друг, товарищ Миры и брата, конечно, они беспокоились. Попытка отговорить его от дурацкой затеи провалилась. Как он пояснил: и в павшей Империи существовало подобное испытание. Юношей, достигших двадцати пяти годов, отправляли на охоту, а от добычи зависело будущее положение в обществе.
Глупо! Из-за давних дел почем зря рисковать жизнью в руинах столицы. Мог ведь попросту отправиться в леса и поднести главе тушу кабана иль медведя. Все разумные юноши так поступали.
Дурной Ричи! Детиной здоровенным вырос, а в голове – солома.
Шелли мотнула головой, отгоняя сомнения.
Конечно, он цел и наверняка прямо сейчас держит обратный путь.
Веки налились свинцом, плач Миры стих, а в ноздри ударил привычный сладковато-соленый аромат. Знакомый кошмар распахнул свои объятия.