Зверь

Уорд Дж. Р.

Когда он опустошил обойму, верхний ящик сам открылся как высунувшийся язык мультяшного персонажа. Внутри в перепутанном бардаке лежали всякие блестящие украшения, и он нагреб их полные горсти, распихивая по карманам кольца и сережки, ожерелья и браслеты.

Карманы его куртки едва не лопались к тому моменту, когда пришел Зейдист.

Брат держал наготове огнемет, верхушка разряженного ствола испускала синий дымок, и эта палка в таких умелых руках была подобна голове дракона, готовой зарычать.

– Пора идти, - сказал боец.

Можно

было лишь восхититься отсутствием у него интереса к воровству. Но с другой стороны Эссейл только что совершил убийство, прямо в этом вращающемся кресле, и Брата это тоже ничуть не волновало.

Напоследок бросив взгляд на распростертое неподвижное тело Нааши, Эссейл вышел вместе с Братом. В холле от паров бензина уже слезились глаза, и запах усиливался по мере того, как они спускались.

Эрик и Эвейл собрались в холле, и будучи как всегда предусмотрительными, они захватили его рюкзак с того места, где он оставил его снаружи.

Надев рюкзак и прикурив, так сказать, ствол своего огнемета, Эссейл выпустил несколько вспышек оранжевого пламени.

– Приступим?
– сказал он.

Разделившись, они разошлись по четырем углам огромного особняка. Бензина, в котором его братья щедро искупали все ткани и деревянные поверхности, возможно, было бы достаточно, но поцелуи огнеметов таким образом смогли полностью подпалить стены, покрытые тканью, и участки сосны, дуба и красного дерева с одного лишь выстрела.

Когда пожар как следует занялся, Эссейл прошел через столовую, поджигая антиквариат и обои от Zuber, обюссонский ковер и антикварный столик от Federal двадцати пяти футов длиной, возраст которого насчитывал более двух столетий. Он на мгновение помедлил, прежде чем выйти на кухню, испытав секундный укол грусти из-за люстры Waterford, которая теперь оказалась посреди разгорающегося костра - на мгновение он пожалел, что не снял ее перед всем этим действом.

Но без жертв никуда.

Эссейл не стал затруднять себя кладовкой. Ее тоже скоро охватит пламя. Вместо этого он поджег замечательную профессиональную кухню, начиная с занавесок по обе стороны от оконных проемов и двигаясь по всем деревянным шкафчикам, которые его кузены полностью облили катализатором пламени.

Всякий раз, когда облако пламени достигало мебели, раздавался рев огня, и Эссейл вдруг почувствовал, как затвердевает его член - какая-то первобытная часть в нем выражала потребность во власти и требовала подчинения от этого неподвижного окружения неодушевленных предметов. Действительно, с каждым взрывом силы он как будто восстанавливал часть себя, утерянную где-то ранее.

Как будто это он был прикован цепями в подвале.

Вскоре усиливающийся жар сделался невыносимым, волосы начали завиваться на кончиках, кожа лица до боли натянулась.

Сделав круг и вернувшись в холл, Эссейл осознал, что он окружен огнем, который он так хотел создать, и попал в адскую западню. Клубящийся удушающий дым точно иголками колол его глаза, острой болью жалил нос и носовые пазухи, а волнообразные

стены пламени преграждали все выходы.

Возможно, это и есть конец, подумал Эссейл, опуская ствол огнемета.

Вокруг него лишь огромные волны красного и оранжевого пламени отступали и вновь набегали, словно рты, пожирающие особняк и его содержимое. И Эссейл на мгновение залюбовался смертоносной красотой пожара.

Успокаиваясь, он вытащил телефон.

Набрав номер, он нажал на «вызов» и медленно повернулся по кругу, слушая гудки - один, второй, третий...

– Алло?
– раздался ее голос.

Он закрыл глаза. О, этот голос. Прекрасный голос Марисоль.

– Алло, - требовательно произнесла она.

На линии воцарилась тишина, хотя в доме тихо не было. Нет, все вокруг скрипело и хлопало, стонало и сыпало проклятьями, как будто у балок и штукатурки были кости, которые ломались, и нервные рецепторы, ощущающие боль.

– Эссейл?
– торопливо спросила она.
– Эссейл... это ты?

– Я люблю тебя, - ответил он.

– Эссейл! Что...

Он сбросил вызов. Выключил телефон. А затем снял рюкзак и поставил у ног.

Когда температура повысилась, а хаос вокруг продолжил набирать обороты, Эссейл расправил пиджак и поправил манжеты.

В конце концов, он мог быть извращенным, эгоистичным социопатом, торгующим наркотиками, но у всех есть стандарты и при смерти надо выглядеть достойно.

Дхунд или Забвение, гадал он.

Наверное, Дхунд...

Из огненного цунами в глаз этого адского урагана, где стоял Эссейл, метнулась черная фигура.

Это был Брат Зейдист. И вопреки наступающей смерти и разрушению, властвующими надо всем вокруг, этот мужчина выглядел скорее раздраженным, нежели напуганным, когда он резко остановился как вкопанный.

– Ты не умрешь здесь, - прокричал мужчина сквозь шум.

– Это подобающий конец для меня.

Эти черные бездушные глаза закатились.

– Ой, умоляю тебя.

– Хоть этот пожар затеян по достойной причине, - проорал Эссейл, - твой Король вынужден будет судить меня за убийство, так как над этой женщиной не было подобающего следствия за содержание раба крови. Так что позволь мне погибнуть здесь, на своих условиях, довольному тем, что имею...

– Не в мою смену, засранец.

Удар пришелся справа прямо по челюсти Эссейла, и был таким мощным, что обрубил не только его поэтичную речь, каковой он ее считал, но и всякую связь с сознанием.

Последнее, что он услышал перед тем, как вырубиться:

– ... нести тебя отсюда как багаж, гребаный ты идиот.

«Ради всего святого,– подумал Эссейл, когда все померкло и утихло.
– Чужие принципы - это чертовски неудобная штука.

Особенно когда пытаешься покончить с собой».

68