Звезда сыска
Шрифт:
— Как же так? — удивился такому предположению мой собеседник — Не знать о сути револьвера?
— А вот посмотрите.
Я раскрыла перед ним заранее заложенную страницу библиотечной книги. Книга была издана в Германии в прошлом году (удивительно, каким образом она успела попасть в Сибирь!) и целиком и полностью была посвящена пистолетам и револьверам. На открытой странице был красивый рисунок небольшого револьвера, лежащего в аккуратной деревянной коробочке. Выглядело все это детской игрушкой, но на деле это был самый настоящий револьвер.
— Как вы думаете, можно найти благовидный предлог, чтобы отдать даме на хранение вот такую изящную шкатулку?
Петя покивал головой, прочел подпись под рисунком
— Из такого было совершено убийство?
— Именно из такого.
— Изящная штуковина. Даже красивая. А поди ж ты, трех человек из нее убили. Интересно, кому же убийца оружие отдал в театре?
Я задумалась, но не потому, что мне не был известен ответ. Мне почему-то не хотелось вслух называть это имя. Хоть я и уверяла, что содействие, оказанное преступнику, было невольным, но сама в том до конца уверена не была. Но Петя догадался обо всем сам:
— Стойте, Даша! Ведь Николя Массалитинов говорил, что Микульский поклонник госпожи Никольской. Неужели…
— Вы правы. И тому есть еще одно доказательство. Газеты, которые я просматривала, ну те, из которых я про алмазы вычитала, берут в библиотеке не часто. Последним, кто их брал передо мной, была как раз госпожа Никольская. И брала она их вскоре после нашего приезда в город.
— Им-то зачем было в газетах рыться? Он же заранее знал и про тайник, и про дом, где он находится.
— Это мы так думали, причем совершенно безосновательно. Мне кажется, что он не знал в точности, в каком доме находится тайник, и ему пришлось этот дом разыскивать. Мог и не знать, что в том тайнике может находиться. Или не был уверен, что овчинка будет стоить выделки: там и пачка любовных писем могла быть спрятана, а вовсе не драгоценные камни. Вот и попросил свою знакомую найти какие-нибудь сведения на эту тему. Заметку, где про алмазы сказано, даже ногтем подчеркнули.
Петя вдруг погрустнел.
— С чего это вы в тоску впадаете? — спросила я.
— Да мне госпожа Никольская нравилась раньше. Когда Офелия утопилась, я даже прослезился. А теперь я на нее и смотреть не смогу, все будет казаться, что у нее револьвер в сумочке. И не могла она не догадаться обо всем. Ну, хорошо, пусть не обо всем. Если в театре убийство было, а ей на хранение шкатулку давали, то могла бы и догадаться, что в ней. Если, конечно, от любви не потеряла голову совершенно.
Я захотела возразить, но не стала. Уж я-то точно знала, что Леночка Никольская, или по паспорту Евдокия Дунина, умна и расчетлива, не станет она голову от любви терять. По этой причине ей никогда и не давали играть Джульетту, чего она страстно желала. Офелию, или вот как сейчас Софью в «Горе от ума», пожалуйста, потому как они также не лишены расчетливости. А бескорыстную в любви Джульетту ей господин Корсаков играть не дозволял. Отдал роль все той же Даше Штольц, хоть внешне она и не была такой красавицей, как Никольская. Никольская по сей день на них, на Дашу и на Александра Александровича, обижена. Но говорить об этом Пете мне не хотелось. Не хотелось даже думать, что к смерти Михеича может быть причастен свой человек, человек из театра. Не могу сказать, что в театре все друг друга любили. Напротив, в театре всегда кто-то кому-то завидует, кого-то недолюбливает. Порой даже козни друг другу устраивают, и не совсем безобидные. Но Петя прав, должна была Никольская о многом догадаться, но смолчала. Если все это окажется правдой, то я ей этого не прощу. Никогда и ни за что не прощу хоть самой малой причастности к смерти Михеича и остальных.
— Ну вот и вы загрустили, — сказал Петя.
Я встряхнулась, прогнала от себя грустные мысли, и мы стали еще раз от начала до конца вспоминать все случившееся, все, о чем знали доподлинно, и все, что напридумывали за время своего расследования. Домыслов по-прежнему оставалось слишком много, но мы уже окончательно уверились
— Так что никуда он пока не съехал. Вот только задолжать успел, — закончил Петя сообщение о посещении гостиницы.
— А это вы как узнали?
— Случайно, — честно признался сибирский Шерлок Холмс. — Мне ведь даже заходить в гостиницу не пришлось. Я при входе стоял, все не мог с духом собраться. Да и предлог толковый не придумал. Сначала-то я решил спросить попросту: «А у себя ли в номере господин Микульский?». Скажут нет, так я скажу: «Жаль. Придется в другой раз зайти». А тут думаю, а если он в номере? Что тогда сказать?
— Что ж вы заранее все не придумали?
— Да придумал я. Хотел просить передать ему, что, мол, на почте для него сообщение имеется, так его просили зайти в почтово-телеграфную контору. Тем более что такое сообщение для него вправду было. У нас в классе сын почтмейстера учится, я его попросил узнать, нет ли чего на почте на такое-то имя. Он узнал, оказалось, что есть и все еще не получено. Но время-то уж прошло. Вдруг он его получил, тогда вранье получится.
— Ох, любезный друг, Петр Александрович! То вы вторгаетесь в чужое жилье без зазрения совести, то боитесь полуправду сказать. Тем более что своему однокласснику вы уж точно наврали с три короба.
— Так то однокласснику, — сказал он с весьма довольным видом, но тут же смутился и продолжил виноватым тоном: — С одноклассником оно просто. А тут я засомневался, а господин офицер как раз выходят. Я в витрину уткнулся, он и прошел мимо. А швейцар, что двери ему открыл, стал возвращаться и столкнулся в дверях с другим служащим. Вот тот ему и сказал, швейцару то есть, что, по всей видимости, этот щедрый на чаевые господин в скором времени их покинет, потому как долг за ним уже порядочный и что проживание у них становится для него накладным.
— А что за сообщение на почте, не знаете?
— Знаю, что конверт небольшой и прислан из Петербурга. А что внутри — никак не узнать, с этим у нас на почте строго!
Мы сошлись на том, что хочется того или нет, но все надо рассказать полиции.
32
В полицейское управление я на этот раз не пошла, а позвонила по телефону из театра. Дмитрий Сергеевич по-прежнему отсутствовал. Я прикинула, насколько важно то, что нам с Петей стало известно, чтобы обратиться к самому господину полицмейстеру, и посчитала все не столь уж важным для беспокойства такого высокого начальства. Да и, скорее всего, он отправил бы меня к кому-нибудь из подчиненных. Идти же беседовать со следователем Янкелем или еще с кем таким же грубым мне не хотелось. А по правде сказать, так я даже боялась. И грубость услышать, и пренебрежение, с каким меня могли встретить. Может, с дедушкой посоветоваться? Или с Александром Александровичем?
Я заглянула в буфет поздороваться с Петрушей. Мы поболтали несколько минут обо всем и ни о чем особенном. Когда пришла пора идти на репетицию, Петруша попросил отнести забытую кем-то из наших актрис сумочку. Сумочка принадлежала госпоже Никольской и была та самая, с которой она была в день преступления. В этом мне можно поверить, на такие вещи у меня память отличная. Взяла я в руки эту простую вещь с некоторым душевным трепетом. Понимала, что сейчас в ней нет ничего предосудительного, тем более револьвера. Но не сдержалась, пощупала ее руками. И уж совершенную глупость сделала, незаметно понюхала. Нет, будь то мужская вещь, она, может, и могла сохранить запах оружия или того масла, которым оружие смазывают. От сумочки же пахло только приличными духами и ничем более.