Звездочет
Шрифт:
В тот момент, когда он наклоняется, чтоб надеть туфли, в уборную входит Звездочет. Лицом к лицу он сталкивается с какой-то женщиной, которая закрывается руками и выбегает из комнаты. Лишь ветерок от ее юбки, будто взмах веера, успевает скользнуть по его липу, и легкий вихрь проносится по моментально опустевшему коридору.
Он стоит в дверях с наморщенным лбом, пытаясь скомпоновать в один образ мелкие фрагменты, которые успел заметить: непослушный вихор волос, синее пятно глаза, мимолетное выражение лица, обкусанные ногти. Да, обкусанные ногти. Это все, но ему кажется, что в этих деталях
Перпетуо, швейцар, прерывает его размышления, чтоб сообщить ему, что его зовут к телефону.
— Меня?
— Это твой отец.
— Где ты? — кричит он в трубку, бросаясь к телефону на регистрационной стойке.
— Звездочет?
— Да! Ты где?
— Я в раю.
— Где?
— За океаном. Мне удалось уплыть из Гибралтара зайцем. Сейчас я в Мексике.
— Расскажи, как ты.
— Я ж говорю тебе, что я в раю. Но скучаю по тебе.
— Расскажи мне еще что-нибудь.
— Ты неосторожен, Звездочет. Гитара с тобой?
— Конечно!
— Сыграй мне что-нибудь!
Звездочет начинает танго. Перпетуо приближает лицо к трубке и подпевает:
Если как-нибудь приедешь в Кадис —Загляни в квартал Санта-Мария.Там цыганочки споют тебе на радость…Когда он заканчивает, Великий Оливарес дрогнувшим голосом говорит просто:
— Я напишу тебе, сын.
Дон слышала часть разговора, гремящего в тишине фойе, и догадалась об остальном. Она приближается, покачиваясь, забыв о том, что вовсе не пила, и спрашивает его тонким, как ниточка, голосом:
— Он ничего не передал мне? Ни словечка?
Звездочет рад бы выдумать это словечко, но он не привык врать и не может разлепить губ. Он погружается в растерянное молчание, в пустоту, в которой бесполезно переминается, думая, как бы сгладить напряженность момента, но Дон ему говорит:
— Достаточно молчания. — На этот раз не алкоголь, а печаль делает ее голос неузнаваемым.
Продолжает идти дождь. Она умоляет, чтоб он разрешил ей проводить его. Она не хочет оставаться одна. Не хочет пить. Не хочет слышать шлепанья своих ног, бредущих наугад по грязи. Не хочет…
— Я не знаю, чего я хочу. Я даже не способна выйти за дверь.
Когда они входят в квартиру и она видит вещи, принадлежавшие Великому Оливаресу, которые Звездочет не трогает, как будто бы его отец все еще живет здесь, на глазах ее закипают слезы. Она ходит по квартире со сжатыми кулаками, как бы с большим трудом противясь желанию трогать и трогать. Браслеты болтаются на кистях рук.
— В конце концов, ты и я единственные верные товарищи, — говорит она с вымученной улыбкой.
Туфли на каблуках ходят сами по себе и топчут карты,
— Я бы убила его, а потом заказала бы золотой гроб. Не говори мне больше о нем!
— Я ничего не сказал.
— Я говорю дому, мальчик. Все мне напоминает счастливые моменты. Почему бы нам не пойти в таверну?
Звездочет укрылся в своей комнате, но слышит треск вещей, которые она ломает за стенкой. Он начинает наигрывать на гитаре, сидя на краю кровати. Музыка наполняет дом одиночеством. По мере того как она нарастает, нарастает грохот вещей, швыряемых об стену. Через некоторое время погром прекращается. Она заглядывает в дверь. Прислоняется к косяку. Глаза ее медленно ощупывают тело мальчика.
— Когда наступает ночь, я начинаю видеть более ясно, — говорит она. — Оставь в покое гитару.
Звездочет продолжает играть еще несколько секунд, но не чувствует своих рук. Его собственное тело возмущено тем, что он мешкает. Оно отчаянно толкает его к ней — той, что, недобро улыбаясь, наблюдает, как пальцы его с трудом отделяются от струн.
— Ты кажешься таким же несчастным, как я.
— Тебе мешает музыка? — отвечает Звездочет, делая нечеловеческое усилие, чтобы продолжать играть.
— Все время ты спрашиваешь меня об одном и том же, парень. Не задавай глупых вопросов. Ты уже давно не играешь. Ты можешь играть только песни о любви, а сейчас хочешь заняться ею на практике.
Она сняла шляпку и распустила волосы. Она приближается к нему, расстегивая пуговица за пуговицей свой костюм в горошек. Искры ее сосков сверкают в полутемной комнате. Звездочет чувствует себя объятым лавиной ее розовых грудей. Дон останавливается и пристально смотрит ему в глаза:
— Я не хочу тебя обманывать. Если хочешь, чтобы мы продолжали, повтори за мной вслух: это не любовь.
Он молчит, но кивает.
— Звездочет, — продолжает она, — я сейчас один огромный шрам, но я тоже хочу целовать тебя.
Он начинает тыкаться в нее неловкими мальчишескими губами, но как только они трогают нагое тело женщины и ощупывают ее горячую кожу, она неожиданно опрокидывает его на кровать, увлажняя его своим жарким потом, и пламя ее языка ищет его губ, разгораясь от иссушающих порывов его возбужденного дыхания. Отлетает кувырком одежда, и тела сцепляются, всасывая друг друга, как ненасытные губки, погружаясь в топи плоти, ныряя в благоухающую влагу, в которой понемногу нерешительные пальцы мальчика начинают обретать мужскую порывистость и волю.
Когда они чувствуют уже только вкус губ, измятых поцелуями, они погружаются в светлое молчание свободных животных.
— О чем ты думаешь? — спрашивает она. — Наверняка о какой-нибудь девочке.
Он слишком расслаблен, чтоб отвечать. Она гладит его по щеке, смягчая свои ревнивые слова, и добавляет:
— Ты не должен волноваться. Нам обоим это было нужно. Помни, что я тебя предупреждала: это не любовь. Я просила тебя повторить это вслух, потому что того, что случилось, никогда больше не будет. Обо мне забудь. И лучше, если ты начнешь поскорее. Думай о ней, а обнимай меня. Мне достаточно, что твои руки будут обнимать меня завтра, когда я проснусь.