Звездочёт
Шрифт:
– Ассорти тоже? – не поворачивая головы, спросил Буграев. В глазах у женщины появилось беспокойство.
– Какие ассорти? – вскрикнула она. – Опять тебе все шуточки!
– Я спрашиваю: банки с маринованными огурцами и зелеными помидорами тоже стащили?
– Ну!.. – наступательно начала женщина, однако запнулась и уже неуверенно закончила, – тоже… наверно.
– Так ты была в магазине или нет?
– А где ж я была, по-твоему?
– Тогда, мать, это не кража, а хулиганство, – вымолвил он спокойно. – Подумай, кому они нужны,
– Спасибо! Алкоголикам на закуску предложи.
– Ясно. Значит, в магазин ты не заходила.
– А что, обязательно самой заходить?
– Тогда с чем же ты примчалась?
– Да хоть бы сказать тебе, что люди кругом говорят.
– Ну и что говорят? – спросил он без интереса.
– А вот то!
Буланкова была из тех людей, которые, располагая минимумом информации, будут тянуть, волынить с ее передачей другому или другим, будут делать вид, словно знают решительно все, но только из каких-то высших соображений всего они сказать не могут. Кузьма Николаевич знал Буланкову, знал и то, как одним разом выудить ее знания.
– Ничего не говорят, – произнес он спокойно, – и ты даже близко к магазину не подходила. По дороге что-то от кого-то услышала – и сюда-а, и сю-да-а-а…
– Д-да?! – Острое лицо женщины еще более, казалось, заострилось, вытянулось вперед. – А вот, говорят, что на этот раз Буграев умоется! Слышал? А вот говорят: пора ему на пенсию! Понял? Если, говорят, магазинная сирена у жуликов не пикнула, то это вам не какие-нибудь тюхи-матюхи, не Абакшины-пьяницы, эти участковому не по зубам! Теперь ясно, что говорят, а?
Антонина упивалась и тем, что знает об этих разговорах, и тем, что имеет возможность выкрикнуть все это в лицо Буграеву. Но больше всего ее злило, что в ответ он лишь усмехается.
Между тем Кузьма Николаевич вполне ей верил. Он допускал: Антонина вполне может приукрасить что-либо, но выдумать от себя – навряд ли. И он просто знал: в большом селе у него были не только друзья, не только доброжелатели, но и доброжелатели в кавычках, и недруги – тайные и явные. И это было неизбежным. Хорошо иметь одних только друзей и доброжелателей, но если только их имеет работник милиции, впору, пожалуй, говорить: дело плохо. Может, это и к сожалению, но у толкового работника органов внутренних дел одних лишь друзей и доброжелателей быть не может.
Мелькнула мысль: коли Буланкова сама не видела, что именно там украли, значит, продавец Татьяна Ишечкина никого в магазин не впустила – и правильно сделала.
– Так, – сказал он, вставая и отодвигая пустой стакан из-под молока. – Переходим к другому вопросу.
– К какому же, интересно? – ехидно спросила Антонина.
– А вот к какому: станешь ты наконец или не станешь сама драть уши Генке и Николке?
Митя оставил на время сырник и заинтересованно взглянул на бабу Антонину.
– Нет, вы посмотрите на него, а! – вскрикнула та, обращаясь не только к
– Стрельбу слышишь?
– Какую стрельбу?
– Громкую. Тут бахнет, там бахнет, так целыми днями и бахает. Всем слышно, а тебе нет?
– Ну, допустим, я тоже слышу. И что из этого?
– А то, что Генка и Николка научили всех наших короткоштанников из спичечной серы петарды делать!
– Какие… – вскинулась Буланкова, – эти?..
– Которые взрываются, – пояснил Кузьма Николаевич. – И которые что угодно поджечь могут. – Он повернулся к жене и распорядился: – Спичек ей больше не давай! Чтоб из моих спичек да на мою же голову взрывчатку изготовляли!.. – Запнулся, не находя слов. – А эту даму, – и вытянул руку в направлении Буланковой, – я оштрафую! Будет знать, кому уши драть!
– Во! – в изумлении показывала на него пальцем соседка. – Во! Смотрите на него!
– Вы что оба руками-то размахались? – строго спросила Валентина Степановна. – Потом еще с детей спрашивают!.. Тебе, – обратилась она к мужу, – только теперь о том и думать, кому уши драть.
– Прости, – сразу повинился он и ласково, но как бы невзначай провел ладонью по ее плечу. – Нашло.
Митя под шумок доел сырник, облизал ложку в сметане и сахаре, поднял ясные свои голубые глаза и встретился с ласковым, но почему-то грустным немножко взглядом хозяйки. Тут взгляд ее неожиданно тоже приобрел ясность, потом даже строгость, и она потрясенно сказала:
– Боже мой! А руки-то, руки! Ах ты, пролаза!
Тут и Кузьма Николаевич увидел: мальчугашка как прибежал с немытыми руками, измазанными на огородных грядках, так и сел с ними за стол, однако до сих пор на редкость удачно скрывал это. Он рассмеялся, глядя на мальчика.
– Сейчас же к умывальнику! – приказала Валентина Степановна.
Митя подчинился беспрекословно. Вымыл руки, вытер, посопел, возвратился к столу и взобрался на свой стул.
– Другое дело. Хочешь еще сырника? Давай положу?
– Кажется, я совсем наелся. Спасибо.
– На здоровье! Расти большой.
Хозяин стоял спиной к печке, и Митя начал разглядывать эту удивительную печку с одной дверцей и маленьким поддувалом, всю от пола до потолка выложенную белой и черной кафельной плиткой в таком сочетании, что глаз невольно задерживался и все хотелось смотреть и смотреть.
Митя не знал, но догадывался: эту печку хозяин выложил сам.
Он не знал еще, что другими своими стенками печка выходила и в большую комнату-залу, и в небольшую смежную с нею комнату, что и там она была облицована плиткой и составляла украшение; но самое главное, когда зимой хозяйка ее растапливала, всего-то от двух полешек на ней все начинало кипеть и жариться, а в доме целые сутки сохранялось тепло, даже еще и форточки открывали.
…Кузьма Николаевич прошел в залу и взял со стула полевую сумку.