Звездочёт
Шрифт:
– Вишь ты, братец Татьяна, – произнес он задумчиво, – доходит дело и до слесаря.
– Ну вот! – обрадовалась Ишечкина. – Я ж говорю!
– Хорошо! Давай еще раз уточним, что у нас с тобой пропало. Итак, тысяча, говоришь, сто пятьдесят – и сколько?
– И три рубля.
– Как в аптеке?
– Могу побожиться, Кузьма Николаич! Одна мелочь оставалась в ящике, вот она.
– И, значит, авоська?
– И авоська, – подтвердила Ишечкина с готовностью, но глаза ее, бледно-зеленые, слегка выпуклые,
– В чем дело, Тань?
– Кузьма Николаич, – вымолвила она виновато, – пропало еще кое-что.
Участковый едва не подпрыгнул.
– Что – кое-что? – вскричал он.
– Ругаться будете.
– А как же? Ясное дело, буду! Говори сейчас же!
– Там, в сейфе… лежало… лежали…
– Не морочь голову! Слышишь?
– Да я не морочу, – немного осмелела она. – Мне при стариках не хотелось говорить: ведь так накрутят, так накрутят, такая сплетня покатится!..
– Да что же это наконец?! – вспылил Буграев. – Письма, что ли, любовные?
– Какие еще письма, Кузьма Николаич? – в свою очередь выразила недовольство Ишечкина. – Что я, девочка с письмами дурака валять? Мои вещи украли, личные.
– Что еще за личные? Белье, что ли?
– Ну не белье, а… В общем, три ветровки и две пары кроссовок.
Признавшись наконец, она успокоилась и впервые без тайной боязни посмотрела на участкового.
– Личные, значит? – жестко переспросил он.
– Мои.
– Почему же ты их не дома хранила, а тут?
– Да какая разница, тут или дома? Могли бы и дома украсть.
– Спекульнуть хотела, признавайся.
– Нет, Кузьма Николаич! – ответила она твердо. – В жизни не грешила, сами хорошо знаете. Попросили женщины для мальчишек, а достать трудно, но я расстаралась, как раз накануне мне их и закинули. Свои деньги заплатила и ни с кого ни копеечки лишней не хотела брать. Поверьте мне!
– «Пове-е-ерьте»! У меня протокол подписанный насмарку пошел! Чья у тебя голова на плечах: своя или казенная? Как знал, выбирал понятых: близко живут и не мобильные. А то ищи потом, гоняйся. Я тебя, Татьяна, взгрею, учти! – закончил он тираду и дал себе передышку.
Походив по залу, снова достал ученическую тетрадь, положил на прилавок, приготовил ручку и сердито велел:
– Расскажи, что за вещи и сколько стоят. Какие, например, ветровки, откуда? В смысле, наши или не наши?
– Наши, наши, Кузьма Николаич. Фабрики Кутаиси.
– Как выглядели? Какого цвета?
– Все с капюшонами. Две темно-коричневые с белой отделкой: кокетки и канты на рукавах. А одна, наоборот, белая с черной отделкой. Вот. И две пары кроссовок.
– Не части. Кроссовки как выглядели?
– Материал под замшу. Синие. Отделка красная: носок, задник и щнуровка. Подошва белая.
– Фазаны, а не кроссовки. Они-то какой фабрики?
– Они
– Напрасно, – проворчал он. – Лучше географию знала бы. Цена какая?
– Одной пары – тридцать пять рублей. А ветровки по двадцать пять.
– Без мелочи?
– С мелочью.
– Выходит, вместе с деньгами он еще товару унес больше чем на сто пятьдесят рублей!
– Выходит, так.
И Татьяна вздохнула долго, со всхлипом, как бывает с детьми.
– Я себе голову ломаю, – продолжал ворчать Кузьма Николаевич, – на кой ляд ему авоська понадобилась! Теперь-то все ясно, как в аптеке: он за деньгами, а ему тут же презент. Получите, дескать, за хорошее исполнение.
– Смейтесь, смейтесь, Кузьма Николаич, – не возражала Ишечкина. – Только и вы скажите, отчего это ваша милицейская автоматика не заиграла?
– Ты как спала, крепко?
– Я всегда нормально сплю. Надеюсь на вашу «секрецию», вот и не волнуюсь. А она даже не гугукнула.
– Зато я волнуюсь, – ответил Буграев. – Оттого, видать, и сплю неспокойно. Ночью вот поднялся, а света нет. А без электричества и секреция не гугукает. У матросов есть еще вопросы?
– Есть. Отчего это, Кузьма Николаич, вы всегда веселый, а?
– Оттого, что с удовольствием на работу хожу. Теперь ты мне ответь: кто чаще всех захаживает к тебе в подсобку?
– Никто, – сразу ответила она. – Один только Ларя.
– Не может быть.
– Ну, инкассатор.
– Еще? Подумай!
– Да никто больше. Я и шоферов-то не пускаю, разве что когда помогут товар занести.
– А из наших, сельских?
– Да никто почти.
– Почти? Это как понимать?
– Ну, Леонтина Стефановна иногда помогает, сама прошу.
– Леонтина одна или с Мильчаковской?
– Всегда одна. Мильчаковскую я вытурила бы.
– Не храбрись! Уж если она куда войдет, ее сам дьявол не вытурит.
– Ну уж сюда она не войдет, в подсобку!
– Тогда еще думай, Тань, думай! Припоминай всех! Я покуда отлучусь ненадолго, прогуляюсь, а ты никого не впускай, сядь и припомни.
Прежде чем выйти наружу, Кузьма Николаевич еще раз окинул взглядом торговый зал. Ни намека на беспорядок. Через зарешеченные окна с датчиками сигнализации в уголках лился яркий солнечный свет, хорошо была видна даже пыль, осевшая на банках с огурцами-помидорами, но нигде даже следа чьих-то пальцев. Грабитель шел на сейф, так сказать, целевым назначением. Все замки открыл, все закрыл опять, и если бы не разрезанная пломбировочная печатка, Ишечкина еще и посейчас могла бы не хватиться денег. Мелочи у нее в ящике немало, первый десяток покупателей мог прийти – с мелкими купюрами, она расторговалась бы и до самого приезда инкассатора могла бы не заглянуть в сейф.