132
Шрифт:
Должна увидеть. Должна… попросить прощения? Да, наверное. Не знаю. Я понятия не имела, что скажу, но это сейчас было не столь важно. Важнее — понять, как узнать его адрес или хотя бы телефон. Но лучше адрес: по телефону проще бросить трубку.
К одноклассникам обращаться бессмысленно, это я определила по реакции Нины и Андрея. Кто ещё способен помочь? Учителя? Ну, их контактов у меня тоже нет, ни одного. Не подкарауливать же мне кого-то возле своей старой школы?
И тут меня осенило.
Елена Георгиевна Крюкова. Директор школы! Она ведь до сих пор там работает. Точно работает, я помню:
И всё-таки мне казалось, что уж Елена Георгиевна-то точно должна быть в курсе, где сейчас живёт Алексей Дмитриевич. Почему-то я не сомневалась в этом, хотя почему, неясно. Возможно, интуиция… наложившиеся на воспоминания об искренней убеждённости директора нашей школы в невиновности Алексея Дмитриевича. Она, как мне однажды сказала мама, была его классным руководителем.
В субботу вечером, конечно, звонить в школу было бесполезно, да и в воскресенье тоже — поэтому мне пришлось смириться с тем, что до понедельника этот вопрос решить я не смогу. Но у меня хотя бы появилась крохотная надежда — а это уже немало.
Что я буду делать, если она не оправдается, я старалась не думать.??????????????????????????
26
Утром Влад ушёл.
Я понимала, что будет именно так — всё-таки я хорошо знала своего мужа. Лжесвидетельство было для него неприемлемым, но не только в этом дело.
Он был разочарован во мне. Он всегда считал меня одним из самых честных людей в мире, говорил, что я никогда не вру, ставил в пример перед друзьями. Так и было: я говорила правду всегда и во всём, исключая ситуацию с Алексеем Дмитриевичем.
Влад не мог этого принять. Узнать, что я столько лет не рассказывала ему ничего, что так и не призналась хотя бы близким знакомым, — для него это было слишком.
— Мне сейчас кажется, что я совсем не знал тебя, — признался он, стоя на пороге с собранным чемоданом. — Все эти годы я жил с какой-то другой женщиной. Вика, которую я знал, не стала бы молчать о таком. Она сделала бы всё, чтобы добиться справедливости…
— Её невозможно добиться, — ответила я слабым голосом. Несмотря на то, что я предвидела такой исход, мне было сложно смотреть на Влада. — Ты же знаешь. По этой статье…
— Знаю, — перебил он меня решительно. — Но это не значит, что не нужно даже пытаться! Вода точит камень, и если бы делала хоть что-то… Возможно, его хоть по УДО бы отпустили. Или сократили бы срок, такое тоже случается.
Да, я помнила рассказы Сергея, друга Влада — тот называл подобные сроки «ниже низшего» — когда осуждённым по сто тридцать второй статье давали не двенадцать-двадцать лет, а гораздо ниже. И усмехался, что это первый признак невиновности человека: оправдать суд его не может, потому что у нас не оправдывают, но дать пять лет вместо двенадцати — вполне.
Запредельная циничность. Абсолютная мерзость. Понимая, что человек не виноват, всё равно его осудить… Могут ли называться людьми те, кто выносят такие приговоры?
Впрочем —
— Ты прав, — прошептала я и замолчала. А что ещё говорить? Да, я виновата, я не сделала ничего, даже когда перестала быть ребёнком. Но как объяснить, что до вчерашнего утра я считала, что Алексея Дмитриевича посадили справедливо? Точнее, я была эдаким айсбергом, у которого на поверхности — маленькая кромка льда, а под водой — целая глыба. Но того, что было скрыто под водой, я не видела, пока не услышала те слова про грех. Они будто заставили меня нырнуть под воду и наконец рассмотреть скрытое в собственном подсознании.
Разве это можно объяснить? Как?
Я не знала, поэтому молчала.
И Влад просто ушёл, напоследок сказав, что позвонит мне, как только примет какое-то окончательное решение.
Я не сомневалась: он уже не вернётся.
27
Воскресенье я провела, лихорадочно переделывая домашние дела, чтобы хотя бы чем-то занять мозги, но не особенно помогало. Пару раз звонила мама, но трубку я не брала — не желала с ней разговаривать, понимая, какой жёсткий прессинг меня ждёт. Несмотря на то, что знала: Влад ей ничего не сказал и не скажет.
В понедельник я с утра пораньше позвонила в свою бывшую школу и была поражена, когда мне легко и быстро назначили время для встречи с директором, причём не через неделю или две, а в тот же день, но в пять часов вечера. Я сразу отпросилась с работы и после четырёх часов вышла из офиса, чувствуя настолько дикое волнение, что у меня вновь начали холодеть пальцы.
И чем ближе я подходила к школе, тем сильнее меня трясло. В субботу, когда я проходила мимо, такого всё же не было, но и цель тогда была иной. Да и, по правде говоря, в тот день я предчувствовала, что ничего не добьюсь, а сейчас…
Сейчас мне казалось, что результат должен быть. Только вот — какой? И было ощущение, что если мне не поможет Елена Георгиевна, то не поможет уже никто и никогда.
В школе ничего не изменилось — как будто и не прошло почти пятнадцати лет с моего выпускного вечера. Точнее, с вручения аттестата — на сам выпускной я не ходила, зная, что видеть меня там не хотят. И вот, я вновь здесь, в этом здании…
Кабинет директора находился неподалёку от входа в спортзал. Нужно было только завернуть за угол, спуститься по лестнице и перейти по коридору, соединяющему этот корпус с соседним. Он начинался как раз с двери в спортзал, в предбаннике которого находились два входа в раздевалки. И я, воспользовавшись тем, что у меня оставалось десять минут до встречи с Еленой Георгиевной, решила сходить туда.
Зачем? Не знаю.
Я не надеялась встретить там Алексея Дмитриевича — это было бы глупо. Не знаю, чем он занимается сейчас, но после обвинительного приговора по такой статье вернуться к работе с детьми уже невозможно.
Дверь, ведущая в предбанник, оказалась распахнута настежь, и я, несмотря на то, что так и не решилась войти туда, отлично слышала голоса незнакомых детей и свист судейского свистка. Никто из тех, кто сейчас находился внутри спортивного зала, скорее всего, и не ведал о том, какая трагедия здесь когда-то произошла. Они спокойно играли во что-то, бегали, смеялись.