132

Шнайдер Анна

34

Машу хватило минут на пятнадцать — и то, как сказал Алексей Дмитриевич, это ещё много, обычно ей надоедает гораздо быстрее, — а затем пришли её подружки такого же возраста, и она вместе с ними пошла рыться в песочнице, взяв у своего дедушки целый пакет с формочками, совками и ведёрками.

Я проводила её умильным взглядом и слегка вздрогнула, когда Алексей Дмитриевич поинтересовался:

— А у вас есть дети, Вика?

Накануне мы не говорили об этом, да. Впрочем, как и о моём семейном положении, которое сейчас в любом случае было

шатким.

— Нет, — ответила я кратко, думая на этом и остановиться, но… почему-то не смогла промолчать. — Я десять лет пыталась завести ребёнка. Так и не вышло.

— Сочувствую, — сказал Алексей Дмитриевич, и я, не выдержав, посмотрела на него — хотела увидеть выражение глаз. Если бы он меня узнал, наверное, злорадствовал бы?

Хотя… нет. Не способен он на злорадство.

Даже по отношению к Вике Сомовой.

— Я могу дать вам контакты хорошего врача, она творит чудеса, — продолжал мой учитель. — Несколько знакомых у неё лечились, очень тепло отзывались. Хотите?

— Не нужно, — я покачала головой и призналась: — Всё равно от меня муж ушёл.

Это был первый раз, когда я сумела его искренне поразить.

— Почему ушёл? — удивлённо спросил Алексей Дмитриевич, но тут же добавил, спохватившись: — Впрочем, это не моё дело, и если тема для вас неприятная…

— Ничего страшного. Неприятная, но… я могу говорить об этом. Он ушёл, потому что я рассказала ему… кое о чём, что когда-то сделала…

Я говорила осторожно, опасаясь, что Алексей Дмитриевич поймёт, о чём речь, узнает меня. Но он не проявлял никаких признаков узнавания — смотрел, как обычно, с теплом, к которому теперь примешивалась тревога.

— Я совершила очень плохой поступок однажды, — призналась я, почти осмелев. — А у Влада… так зовут моего мужа… У него пунктик на этой теме. Вот он и ушёл. Ещё в субботу ушёл. А сейчас среда. До сих пор не позвонил ни разу, значит…

— Нет, это пока ничего не значит, — покачал головой Алексей Дмитриевич. — Вы сами ему звонили?

— Не звонила.

— Почему?

Я задумалась.

Почему я не звонила Владу? Что ж, ответов можно было дать множество, но я выбрала один — самый очевидный.

— Потому что я считаю: он поступил правильно.

И вновь я поразила Алексея Дмитриевича. Настолько, что он даже перешёл на «ты», глядя на меня шокированно, как будто услышал нечто неординарное, а не вполне обычную вещь.

— И почему же ты так считаешь?

— Потому что ничего, кроме проблем, я дать не в состоянии, — усмехнулась я с грустью. — У Влада давно могла быть семья, дети. А он со мной нянькается. Пусть лучше найдёт себе нормальную женщину и будет счастлив.

— Знаешь, я тоже когда-то так думал о своей жене, — неожиданно сказал Алексей Дмитриевич, и я едва не свалилась с лавочки.

35

— Вы? — выдохнула я изумлённо, глядя на него во все глаза. А он… понимающе улыбался, и оттого вновь заставил подозревать, что узнал меня.

— Я, — кивнул Алексей Дмитриевич. — Причём я думал так дважды. Первый раз — довольно долгое время. Видишь ли, мы с Юлей вместе учились в школе. Она была отличницей, а я звёзд с неба не хватал, мягко говоря.

Наши семьи дружили, ну и мы тоже много общались. Она мне очень нравилась, но я считал, что Юле нужен кто-нибудь лучше и умнее. А потом такой парень на самом деле появился, — скептически хмыкнул Алексей Дмитриевич, и я невольно расплылась в улыбке, поймав себя на мысли, что совсем не чувствую ревности. — Я понял, что не выдержу, если она выйдет замуж за кого-то другого. Вот такая история.

— А второй раз? — тут же я спросила я, вспомнив его слова про «думал так дважды».

— Второй раз… — Алексей Дмитриевич изменился в лице, помрачнев настолько, что я моментально внутренне сжалась, предчувствуя, о чём пойдёт речь. — Второй раз я подумал так, когда меня арестовали. Я довольно быстро разобрался, что несмотря на адвоката, освобождение мне не светит, и считал, что Юле будет лучше развестись со мной. Строить новую жизнь, тем более, что она в то время была ещё молодой женщиной… пусть и с двумя детьми.

— Но она… — произнесла я негромко, однако продолжить не смогла — в горле было больно, будто у меня внезапно началась ангина.

— Конечно, она не послушалась. Сказала, что будет ждать меня. Хоть десять лет, хоть двадцать, хоть миллион, — вздохнул Алексей Дмитриевич, и его губ вновь коснулась улыбка, а глаза потеплели. Хотя смотрел он в этот момент не на меня, а на Машу. — Понимаешь, Вик, мы все вольны делать выбор. Говорить правду или лгать, решать проблемы или лежать на диване, пока они не решатся сами, отпустить человека, которого любишь, или позволить ему понять, насколько сильно ты его любишь. Лишать кого-то права на выбор — значит, ограничивать его свободу похлеще, чем она ограничена в тюрьме.

Услышав это слово, я закрыла глаза — смотреть на Алексея Дмитриевича внезапно стало мучительно.

Захотелось сказать что-нибудь в своё оправдание… но я по-прежнему боялась.

А он продолжал:

— Юля напомнила мне, что тоже имеет право на выбор — и её выбором стало ожидание. Вполне возможно, твой муж тоже выберет тебя в итоге, несмотря на всё, что ты ему наговорила. В конце концов, дети должны появляться на свет не от случайных партнёров, а от любимого человека.

Алексей Дмитриевич замолчал, и несколько минут мы сидели, не говоря ни слова — просто смотрели на сосредоточенную Машу, которая лепила на бортике песочницы уже пятый куличик.

— Мне кажется, я его не люблю, — прошептала я — как разом в прорубь нырнула.

— Если бы ты его не любила, то не сказала бы сейчас «мне кажется», — тут же ответил Алексей Дмитриевич и наконец посмотрел на меня. Он действительно верил в то, что говорил, а ещё… явно желал донести до меня какую-то свою мысль. Возможно, выстраданную. — Понимаешь, Вика, любовь или нелюбовь — это в сущности очень просто, здесь не может быть никаких «кажется». Как только говоришь «кажется» — значит, всё совсем не так, просто ты не можешь разобраться в себе. Ты запуталась. Запуталась, скорее всего, потому что устала. Устала от лечения, устала чувствовать себя виноватой, что ничего не получается. Ты думаешь, что мучаешь мужа, вот и ограждаешь и его, и себя от чувств. Но это не выход.