132
Шрифт:
Ничего этого не сбылось, конечно…
— Уеду, — его голос стал тише и напряжённее. Но волнение из него ушло, сменившись чем-то, похожим на понимание. Будто он догадался, почему я на самом деле плачу.
Я не понимала, а он понял.
Впрочем, наверное, так и должно было быть. Всё же он был взрослым человеком.
А следом за этим пониманием Алексей Дмитриевич медленно отпустил мою руку…
Я распахнула глаза и сделала самую настоящую глупость, вновь попытавшись схватиться за него, но он аккуратно освободился.
— Вик, не стоит грустить из-за такой ерунды. Летом надо отдыхать, а не плакать. Отдохни, наберись сил, побольше гуляй. Пользуйся возможностью, ведь сентябрь-то всё равно придёт, и мы вновь пойдём в школу. Успеешь ещё устать от учёбы.
Я кивнула, не зная, что ещё сказать. Да и, по правде говоря, мне почему-то было неловко и стыдно в этот момент, и поэтому я предпочитала молчать — чтобы не сделать хуже.
— Пойдём, — продолжал Алексей Дмитриевич, медленно поднимаясь на ноги. — Нечего тут сидеть в одиночестве. Я тоже хорош, и телефон забыл, и зал запереть… Пойдём, — повторил он и протянул мне руку, — на улице отличная погода. Созвонись с Ниной и погуляйте.
— У Нины сегодня доп по инглишу, — пробормотала я, хватаясь за ладонь Алексея Дмитриевича. И как только я встала, он тут же отпустил меня, отходя назад.
— Жаль. Но ничего, всю неделю хорошую погоду обещают, успеете погулять. Идём…
Он проводил меня до выхода из школы, а затем, тепло попрощавшись, пошёл в другую сторону. Я, вздохнув с облегчением, что возле ворот не оказалось его жены, при мысли о которой меня всю будто наизнанку выворачивало, посмотрела ему вслед и пошла домой.
Тогда я ещё не знала, что это была наша последняя встреча.
16
Теперь я понимаю: в тот день сошлось столько всего, будто исход был предопределён заранее. На самом деле, конечно, в те минуты, когда я в подавленном состоянии шла домой, всего ещё можно было избежать. Да и раньше тоже. Если бы Алексей Дмитриевич не забыл мобильный телефон в зале, если бы закрыл его, если бы не остановился поговорить с женой посреди улицы. И если бы я не отреагировала так остро…
Думаю, со временем я пережила бы ту глупую обиду, основанную на первом чувстве. Я бы поняла, что не случилось ничего страшного, и возможно, случившееся поспособствовало бы моему «приземлению», настоящему пониманию того, что Алексей Дмитриевич семейный человек со своей собственной жизнью, а я — всего лишь его ученица, такая же, как многие другие. Это не отменяло его хорошего отношения ко мне, но не делало меня особенной.
А вот то, что я в итоге натворила — сделало. И не только для Алексея Дмитриевича — для всех.
Мама и отчим были дома. Они работали тогда по графику два через два, и в тот день у обоих был выходной. Когда я вошла в прихожую, мама рылась в холодильнике, но
— Что случилось, Вика? — спросила она нервно и громко захлопнула дверцу холодильника, продолжив говорить, не дожидаясь моего ответа: — Так! Иди в комнату. Там обсудим.
Я понуро кивнула, скинула кроссовки и пошла вглубь квартиры. В своей комнате кинула портфель на стул, а затем легла на кровать и уставилась в потолок. Слёз уже не было, но мне всё равно было безумно грустно и плохо.
Мама пришла через пару минут — со стаканом воды и успокоительным сиропом.
— На, выпей, — сказала она, садясь рядом, хмурая и какая-то решительная. — А потом рассказывай, что случилось. И не стесняйся! Я должна знать.
Я послушно выпила ложку отвратительного на вкус сиропа, открыла рот, чтобы ответить… и закрыла его.
Я по-прежнему не понимала, как должна отвечать на вопрос «что случилось». Ведь по сути-то — ничего не случилось, но я чувствовала себя так, будто кто-то умер.
— Не можешь, — заключила мама мрачно. — Я так и думала. Тогда просто ответь на вопрос… Это связано с Алексеем Дмитриевичем?
Точно помню: в этот момент я вздрогнула от неожиданности и ощутила жар на щеках. И подобная реакция, по-видимому, стала для моей мамы доказательством того, что она додумала сама.
— Связано? — повторила она, видя, что я вновь не спешу говорить.
И я кивнула.
Кивнула, потому что это было правдой.
— Так, — мама судорожно вздохнула, с каждой секундой всё больше мрачнея, — тогда скажи, Вик… Он тебя трогал?
Я вспомнила сегодняшнее рукопожатие… и, кажется, порозовела сильнее.
Мне почему-то не хотелось рассказывать маме о том, как Алексей Дмитриевич держал меня за руку. Я интуитивно чувствовала, что ей это не понравится, поэтому молчала.
— Вика, — укоризненно протянула мама и погладила меня по голове, — я же говорю: не надо стесняться. Трогал ведь? Просто кивни.
И я кивнула. Так было проще.
— Мне недавно рассказали, что ты бегаешь к нему после уроков в зал, — продолжала мама, пытливо глядя на меня. — Тётя Оля рассказала, мама Карины. Это правда?
Я вновь кивнула.
— Чем вы там занимаетесь? — спросила мама, и мне показалось, что она сейчас закричит — настолько злыми были её глаза. — Чем, Вика?
Я сглотнула, понимая, что сейчас мне влетит. За что — я не понимала. Но мама явно была в бешенстве — я боялась её такую. И рассказать всё откровенно не могла, потому что наши с Алексеем Дмитриевичем дополнительные занятия физкультурой были тайной. Мысли о том, что мама всё узнает, вызывали во мне внутренний протест.
— Ну скажи, Вик, — голос мамы стал мягче, и она опять погладила меня по голове. — Я не стану тебя ругать. Чем вы занимаетесь?