132
Шрифт:
Будь я на месте Бога, я бы от себя отвернулась.
А мне не хотелось, чтобы Он от меня отворачивался. Не ради того, чтобы получить прощение для себя и попасть в Рай — всё это казалось мне неважным. Я всего лишь желала, чтобы Он услышал мои просьбы по отношению к Алексею Дмитриевичу. Чтобы помог ему…
И тут я наконец поняла, что должна сделать.
38
В наш век соцсетей публичное признание сделать совсем просто — остаётся лишь проследить за тем, чтобы оно максимально широко растиражировалось.
Придя
Я совсем не волновалась. Даже понимая, сколько народу в итоге посмотрит это видео, я внутренне не дрожала — потому что мне было всё равно, что подумают и скажут незнакомые люди. Я записывала свои откровения только для одного человека.
Для Алексея Дмитриевича.
А ещё — для Бога, конечно же. Я плохо разбиралась в вере и религии, но была уверена: в отличие от людей, Он более милосерден, и обязательно примет моё покаяние. Потому что оно было искренним, оно шло от всего сердца.
Я постаралась быть краткой, понимая, что никто не станет слушать откровений на два часа. Я не оправдывалась. Честно призналась, что поначалу не понимала, что происходит, а когда разобралась, струсила и в итоге поверила взрослым, которые твердили, что я слишком маленькая, а они знают лучше.
— Я рассказываю всё это не для того, чтобы меня пожалели, — закончила я свою краткую исповедь. — В том, чтобы рассказать правду, нет никакого героизма. Я просто считаю, что так будет правильно. Меня зовут Вика Сомова, и двадцать лет назад я оговорила своего учителя, Алексея Дмитриевича Ломакина, — повторила я фразу, с которой начала запись видео. — Он сейчас находится в больнице… Пожалуйста, если вы верите в Бога, поставьте свечку за его здравие. Я хочу, чтобы он жил и был счастлив.
Нажав «стоп», я тут же опубликовала своё признание во всех соцсетях на личной странице, но я отлично понимала, что там его мало кто увидит. Поэтому сразу пошла в личные сообщения одного канала с миллионной аудиторией, прислала ссылку на свой пост и спросила, сколько будет стоить опубликовать это у них.
Я думала, мне придётся ждать, но получила ответ всего через полчаса.
«Нисколько. Бесплатно».
Ещё через десять минут на этом канале появился пост с моей видеозаписью, а через пару часов он разлетелся по всему интернету.
39
Почти сразу после первой публикации мой телефон словно взорвался от звонков и сообщений. Звенел не умолкая, и я, поняв, что это не кончится теперь, наверное, никогда, просто выключила его.
Может, и не нужно было этого делать — не знаю. Но я настолько морально вымоталась за день, узнав новости об Алексее Дмитриевиче, переживая за него, а потом записывая это короткое, но больное видео, что совершенно не желала ни с кем разговаривать. Да и что хорошего я могу услышать? Мама точно будет вопить до небес, остальные возможные собеседники менее предсказуемы, но уж точно никто не скажет мне ничего сердечного.
А теперь, возможно, и Алексей Дмитриевич не скажет.
Через пару часов, когда на улице почти стемнело, я поняла, что стены вокруг меня неимоверно давят, и решила отправиться
Вечер был тёплый. Даже удивительно: ещё утром и днём ветер дул почти ледяной, неприятный, и прогноз погоды был неутешителен, но синоптики явно ошиблись. Или погода испортится позже? В любом случае в девять вечера на улице оказалось приятно и почти безветренно.
Удивительно, но такая погода словно была отражением происходящего у меня в душе.
Двадцать лет я жила под сплошным северным ветром, который постоянно сбивал меня с ног и не давал свободно дышать.
Теперь ветер наконец утих… И я чувствовала себя спокойной, несмотря на то, что отлично понимала: у меня в будущем наверняка будут проблемы. Начиная от неприязненных взглядов, какие я получала в школе, заканчивая местью со стороны родственников пострадавших по той же статье. Родные Алексея Дмитриевича меня не тронут — но он такой не один, к сожалению.
Ну и ладно. Что бы со мной ни случилось в дальнейшем — значит, заслужила.
Я подняла голову и вгляделась в тёмное покрывало неба, покрытое мелкими точками мерцающих звёзд.
Я сейчас казалась самой себе распахнутой клеткой, из которой и вырвались все эти звёзды, усеяв вечную черноту мира тонким светом разорванной души.
И если бы не дыра на месте сердца, я была бы почти счастлива.
40
Домой я так и не вернулась.
Гуляла всю ночь, а утром, как только открылось метро, поехала к дому Алексея Дмитриевича. Я должна была узнать новости о нём, и меня даже почти не волновал приём, который я обязательно получу, как только покажусь на глаза кому-то из его близких.
Около восьми утра я оказалась возле его подъезда, но подняться в квартиру, где он жил, не решилась. Села на лавочку на детской площадке, грея заледеневшие ладони о стаканчик с купленным возле метро чаем, и принялась ждать.
Мне не хотелось ни есть, ни пить — я даже чай купила лишь для того, чтобы не замёрзнуть окончательно, — и за прошедшую ночь я настолько заледенела душой по отношению к самой себе, что совсем не переживала. Пусть ругают дурными словами, главное — узнать, как здоровье Алексея Дмитриевича.
Странно, но я, несмотря на своё неверие в Бога, почему-то верила, что моему учителю должны были помочь молитвы и свечки всех людей, которых я накануне попросила о помощи. Столько просьб! Бог не мог их не услышать.
Стрелка медленно ползла к десяти часам, и я всё чаще косилась на подъезд, надеясь, что Леся выйдет сегодня гулять с Машей. Тем более, что погода вновь была отличная, несмотря на все прогнозы. Природа их как будто игнорировала, подчиняясь лишь собственным законам.
И наконец, в слепяще-ярком солнечном свете, безжалостно заливавшем подъезд дома Алексея Дмитриевича, на улицу шагнули Леся и Маша. Я тут же поднялась с лавочки, выкинула пустой стакан из-под чая в урну и пошла навстречу.